Выбор решения - Иосиф Бенефатьевич Левицкий

class="p1">— Как я уже сказала, у меня есть сын, ровесник Виктора. Я стараюсь быть в курсе всех его дел, бываю в школе, — искренне говорила она, обращаясь не к суду, а к людям в зале. — И у вас, здесь собравшихся, тоже есть дети. Но разве знаем мы, где в эту минуту они?.. Разве мы можем быть уверены, что они не попадут в лапы такому вот… — она бросила гневный взгляд на Игнатова. — Виктор Сивушин, к сожалению, попал… Мы слышали здесь показания матери Виктора. Она, как могла, смотрела за сыном, определила его учеником на завод и была уверена, что там с ним все будет благополучно. Но получилось иначе — проглядели парня, и он нашел себе «наставника», который учил его по своему образу и подобию. Этот чрезвычайный случай мы обсудили в нашем коллективе и сделали серьезные выводы. Но я хочу сказать о другом, — она перевела дух и продолжала: — Разве за ошибки коллектива может нести такую суровую ответственность, как четыре года лишения свободы, подросток? Спору нет— Виктор виновен. Но надо учесть степень его вины. Взрослый негодяй вовлек подростка в пьянку, а затем приказал: иди и ударь! Никаких осознанных действий по своей инициативе Сивушин не совершил.　

Свое выступление Ольга Сергеевна закончила страстным призывом освободить Виктора Сивушина и передать его на перевоспитание коллективу завода. В награду за ее эмоциональное и справедливое выступление послышались редкие аплодисменты.　

Речь Ольги Сергеевны, как защитника, была самой впечатляющей. Никого из адвокатов так внимательно не слушали. Судьба Сивушина волновала Ольгу Сергеевну, а вместе с нею и нас, судей, да и всех присутствующих в зале. Она не постеснялась ради подростка открыть часть своей личной жизни, рассказать о своем сыне. «Интересно, какой у нее муж?» — подумал я. И почему-то решил про себя, что он хороший человек. Мне определенно нравился общественный защитник, однако это не должно сказываться на судьбе Виктора Сивушина.　

Судья не вправе свои симпатии и антипатии переносить на подсудимых. Он служит истине, которая рождается в кропотливой работе судебного заседания. Такую работу проделали и мы. Настала пора, когда суд должен произнести свое завершающее слово — приговор. Его рождение — это таинство, которое совершается тремя в строгом уединении. Тайна совещательной комнаты охраняется законом. Никто не имеет права войти в эту комнату, вызвать оттуда судей и дать им какое-либо указание.　

Мы, трое, сидели в комнате за сценой у стола, устланного газетами, и думали, как правильно и справедливо завершить двухдневное судебное разбирательство. Первыми должны были высказать свое мнение народные заседатели.　

Егор Сидорович расположился слева от меня. Он был крупный, темноволосый, все никак не мог устроиться за столом. Наверное, в забое ему было удобнее и сподручнее. Там все понятно и обыденно: свои бригадирские обязанности он крепко усвоил за долгие годы под землей. А тут надо не просто отмерить от и до, а решать: казнить или миловать…　

Я ждал, что скажет Егор Сидорович, а он, двигая ногами под столом, молчал. Потом, глядя перед собой, жестко сказал:　

— В расход!..　

— Да вы что? — удивленно подняла брови Галина Ивановна. Она сидела напротив нас, и на ее круглое, с ямочкой у подбородка, лицо падал свет из окна. За ним был ясный сентябрьский день, зелено-золотистая листва кленов. И листва и синее небо отражались в ее глазах. — И мальчонку тоже? — Ее глаза вдруг потемнели, будто туча закрыла небо.　

— Я не имел в виду Сивушина.　

— То-то же, — облегченно вздохнула Галина Ивановна.　

— Прежде чем решить вопрос о мере наказания, — вмешался я, — надо дать оценку доказательствам, которые мы исследовали в судебном заседании.　

— По-моему, показания Игнатова — чистейшая ложь, — сказала Галина Ивановна. — Потерпевшие уходили из Дворца и не имели намерения вступать в драку с хулиганами.　

— Но Сивушин вначале заявил суду, что Игнатов его не посылал ударить Тимощенко.　

— Сивушин объяснил, почему он дал такие показания, и я этому верю. Тем более, что и на следствии он говорил так же.　

— А вы, Егор Сидорович?　

— Согласен.　

— А теперь давайте решать вопрос о мере наказания. Ваше предложение, Галина Ивановна?　

Она вся залилась краской — вспыхнули лоб и щеки, мелко задрожали руки.　

— Седьмой год в заседателях областного суда, но такого — не было, — взволнованно сказала Галина Ивановна и, немного помолчав, продолжала: — Убийце нет места на земле. Я предлагаю дать Игнатову расстрел!　

«Нелегко приговаривать к расстрелу, — подумал я, тоже внутренне волнуясь, — но во имя справедливости — надо!»　

— А вы, Егор Сидорович?　

Он повернул голову ко мне, и на правой щеке четко обозначилась темная метка — след от въевшейся угольной пыли. Однако ничем не выдал своего волнения.　

— Если бы можно было, я лично вздернул бы этого негодяя на первом дубовом суку, но поскольку нельзя… — Он шумно выдохнул из себя воздух. — Пусть будет расстрел.　

Я тоже высказался за эту меру наказания, именуемую в уголовном кодексе исключительной. Придет время, и оно уже не за горами, когда общественное порицание станет основным наказанием, но пока есть оголтелые и злобные преступники, к ним никакой пощады!　

Не находили смягчающих вину обстоятельств заседатели и у Воплева. Он, отмеченный нелестным названием особо злостного хулигана, не только не стыдился этого, а наоборот, бравировал своей наглой удалью. И даже в суде, на людях, пытался доказать, что у него характер колючий и кое-кому это не по нраву. И, стало быть, он, Воплев, жертва своего врожденного характера. Зачем же наказывать так строго? Он согласен нести ответственность за незаконное ношение кастета, все остальное не признавал.　

Мы единогласно решили, что Воплеву следует назначить максимальное наказание, которое допускает закон, — семь лет лишения свободы. Об этом просил и прокурор.　

С Виктором Сивушиным все обстояло сложнее. Галина Ивановна отстаивала свое мнение.　

— Я категорически против, чтобы Виктора отправить в места лишения свободы, — говорила она, ни к кому конкретно не обращаясь. — Мы осуждаем Игнатова за вовлечение подростка в пьянство и преступление, и тут же этого подростка нам предлагают строго наказать.　

Некоторое время стояла тишина. Я ждал, что скажет Егор Захарович, но он не спешил: или еще не имел собственного мнения, или соглашался с Галиной Ивановной. Наконец, он заговорил:　

— Химзавод ничего не сделал для парня, а теперь там вдруг проснулись. Как-то неладно все это.　

— Но зато сейчас там примут меры и, я уверена, перевоспитают Виктора, — успокоила его Галина Ивановна. — К тому же он и сам уже многое понял. Этот суд не пройдет для него бесследно.　

— Пожалуй, вы правы, Галина Ивановна. Дадим ему условно эти четыре