Мифы о вампирах. От упырей и осинового кола до железных зубов и Ван Хельсинга - Клод Лекутё

у покойника желание разгуливать среди живых. В 1913 г. скончалась пожилая жительница прусского городка Пуциг, вскоре после чего смерть постигла еще семерых членов ее семейства, и оттого поползли слухи, что от неспособности достичь последнего упокоения старуха тащит за собой в могилу своих родных. Один из ее сыновей, чувствуя, что все больше слабеет здоровьем, последовал услышанному от кого-то ему совету: он выкопал покойницу, отсек у нее голову и положил в ногах трупа, вскоре после чего — чудо из чудес — объявил, что теперь чувствует себя намного лучше! Что касается грешников, то тлен не коснется их мертвых тел до тех пор, пока им не отпустят грехов, но едва они получают отпущение грехов от кого-то из близких, как их тела рассыпаются в прах.

Скелет человека, похороненного в вампирской могиле в Созополе (Болгария).

Bin im Garten / Wikimedia Commons

Заметим мимоходом, что и животные могли превращаться в ревенантов, поскольку тоже наделены душой, и бытовало мнение, что душа животного пребывает в мире еще шесть недель после того, как оно издохло. Будучи чем-то недовольной, душа животного могла вернуться в мир и досаждать живым. Более того, в подобных случаях всегда возникали подозрения, уж не является ли такое «ожившее» животное инкарнацией какого-то мертвого человека? Брэм Стокер вовсе не сам придумал, что вампир способен принимать облик животного, он просто черпал вдохновение в народных поверьях.

Итак, сцена готова, зрители ждут! Мы теперь знаем, что за непреходящая опасность нависает над живыми, которые с полным на то основанием страшатся мертвецов и в надежде защититься от них изобретают все новые меры предосторожности, которые призваны дать понять покойным, что их уважают и никогда не забудут, а заодно убедить их, что они уже мертвы и должны привыкать к своему новому положению, а живых не тревожить и предоставить им заниматься их земными делами. Об этом свидетельствуют похоронные дары, символические жесты, которыми сопровождаются обряды погребения и поминовения, и все это должно служить гарантией, что усопший доволен своей участью, не имеет причин жаловаться и не испытывает ни обид, ни желания мстить. Остается выяснить, как люди прошлых времен представляли себе жизнь мертвых и, разумеется, откуда у ожившего мертвеца могло взяться желание сосать кровь у живых, точнее говоря, сделаться вампиром.

Глава 3. Жизнь мертвых

Я весь не умру…

Гораций[78]

В наши дни разговор о жизни мертвецов у многих мог бы вызвать удивление. Для кого-то это лишь пустые бредни, для других — нечто из области мифов, тогда как для приверженцев спиритизма это реальность, познавшая свой час славы в XIX в., когда Артур Конан Дойль узрел призрак своего сына, а Виктор Гюго в своем изгнании на острове Гернси в ночь на 31 марта 1856 г. пережил откровение, в котором ему был явлен потусторонний мир. Некоторые видят в нем тайну, которую надлежит разгадать, и те, кто предпринимал подобные попытки, наплодили всевозможных организаций и наиздавали множество книг с броскими названиями вроде «Жизнь после жизни». Другие же, например писатель и философ Бернар Вебер, не без юмора воспринимали изыскания на тему смерти, о чем говорит нам его роман «Танатонавты» (1994). В древности ни один смертный не сомневался, что мертвые продолжают жить, кто в своих могилах, а кто и за их пределами. Это представление широко бытовало в Европе в XVIII в., а также по сей день живо и здравствует в Уэльсе[79]. Доказательствами тому нам служат свидетельства самого разного происхождения.

Чему учат мемораты

В конце XII в. английский каноник, историк и писатель Вальтер Мап (ок. 1135–1209) привел в своем сочинении «Забавы придворных» (De nugis curialium II, 13) два особенно поразительных случая.

…Один рыцарь из Малой Британии, потерявший жену и долго оплакивавший ее кончину, обнаружил ее ночью среди большой ватаги женщин в широкой, пустынной долине. Он дивится и страшится, и, видя ожившею ту, которую похоронил, не верит глазам своим и задается вопросом, не судьба ли играет с ним свои шутки. Он решает схватить ее, чтобы, если он вправду ее видит, вправду радоваться ее похищению, если же его морочит призрак, чтобы никто не попрекнул его трусостью за то, что удержал руки. Итак, он ее хватает и много лет наслаждается союзом с нею, столь же отрадным, как и прежде, и имеет от нее детей, потомство коих, доныне многочисленное, зовется сыновьями умершей. Это было бы невероятным и диковинным повреждением природы, если б не осталось несомненных свидетельств, что это правда[80].

Это событие настолько запало Вальтеру Мапу в душу, что он позже вернулся к нему и снова вкратце изложил, прибавив ряд новых подробностей: «Рассказывали, что тот рыцарь предал земле свою супругу, действительно умершую, что спустя время нашел ее снова живой и вырвал из ватаги плясуний; потом она одарила его детьми и внуками, и их род по сей день здравствует, не пресекаясь» (IV, 8).

В этой истории поражала уже сама способность покойницы двигаться и плясать, но что она умудрилась вернуться к нормальной земной жизни и даже производила потомство — в такое, мягко говоря, и вовсе с трудом верилось. Столкнувшись лицом к лицу с этой не поддающейся объяснению «реальностью», Вальтер Мап выпутывается из затруднения классической отговоркой: «Нам должно во всей его полноте принимать Промысел Божий… <…> Слово Его выше нашего разумения и неоспоримо нами». Возьмем на заметку упоминаемый у Мапа танцевальный мотив, поскольку еще не раз столкнемся с ним в самых неожиданных случаях.

Пляска мертвых. Иллюстрация для книги «Легенды ужаса». Роберт Сеймур, 1826.

Seymour, R. Legends of Terror! and Tales of the Wonderful and Wild. London: Sherwood, Gilbert, and Piper, 1826 / University of Minnesota

Мифическое сознание хваталось за такого рода свидетельства, чтобы продвигать простое объяснение, которое подкреплялось дохристианскими представлениями. Люди, которых считали умершими и погребенными, на самом деле были жертвами таинственных существ, называемых эльфами. Эти самые эльфы утаскивали человека в собственный мир, а его тело подменяли симулякром, видимостью, подобием. Ближе к середине XIII в. это объяснение подхватил Фома[81] из Кантемпре. В нижеприведенном фрагменте он упоминает не эльфов, а некую неопределимую сущность:

Юноша из известной на весь Брабант деревни Хюфэртхэн пожелал взять в жены одну девушку и попросил у ее родителей ее руки, однако те отвергли его предложение. На девицу тем временем напала сильная лихорадка, она совсем