Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

от железных дорог. Этот город у подножья Уральских гор был обязан своей репутацией отнюдь не обилию тяжелой промышленности: здесь находился печально известный перевалочный пункт, откуда заключенные начинали последний этап своего ужасного пути в Сибирь, на каторгу. Процессии каторжан были настолько частым и обычным зрелищем, что при виде их горожане разве что пожимали плечами, и, хотя Дягилевы придерживались умеренно-прогрессивных взглядов, они ни разу не упоминают об этом в своей переписке.

Их красивый, внушительный дом в двадцать комнат стоял в самом центре города. Пермь тогда еще не славилась своей культурной жизнью, но Дягилевы постоянно устраивали музыкальные вечера для дворян, где играл небольшой любительский оркестр, а школьный хор дополнял привычное послеобеденное пение и игру на рояле. Конечно же, там часто велись разговоры о петербургском высшем свете, с которым родители Дягилева были в тесном родстве: сестра Елены Валерьяновны вышла замуж за племянника Петра Ильича Чайковского, и композитор стал частью их круга, а маленький Сережа называл его дядей. (Позже он любил романтизировать и преувеличивать степень этих взаимоотношений.)

Мальчик проявлял способности и даже, пожалуй, талант к музыке: он брал уроки игры на фортепьяно, обладал приятным певческим голосом и пробовал что-то сочинить. Он не отличался особыми интеллектуальными способностями, но получил хорошее образование, свободно владел французским, неплохо говорил по-немецки и производил на одноклассников впечатление своим глубоким знанием литературы и театра. Долгие месяцы летних каникул Сережа проводил в идиллической атмосфере на даче и все свое вполне счастливое детство купался в любви и заботе двух самых важных для него на тот момент людей: мачехи и няни. Отношения же с веселым, но незадачливым отцом оставались скорее сдержанными, хотя и не враждебными.

Когда юноше исполнилось восемнадцать лет, встал вопрос о будущей карьере: для представителей его сословия выбор обычно стоял между армией и государственной службой. Несмотря на воинское звание отца, было очевидно, что это поприще не для Сергея, и он отправился в Петербург изучать юриспруденцию со смутным намерением посвятить себя этой стезе. Он никогда не относился всерьез к своему выбору; постепенно у него зрели совсем иные планы.

Прежде чем Сергей покинул Пермь, отец по тогдашнему обычаю отвел сына к проститутке. Юноша заразился венерической болезнью, и, вероятно, в результате этого его отношение к женскому телу было навсегда отмечено иррациональной неприязнью. C возрастом его детская привязанность к мачехе и няне ничуть не ослабла, и впоследствии среди его близких друзей было несколько женщин. Он виртуозно очаровывал впечатлительных светских дам, которые могли пожертвовать ему денег, не имел никаких предубеждений против артистического таланта танцовщиц и, как никто другой, давал им возможность раскрыться. И все же Дягилев вращался преимущественно в мужском мире, а его пристрастия носили другой характер. Он предпочитал общаться с юношами, для которых был наставником и к которым относился с отеческой заботой. Что удивительно, он никогда не мучился сознанием этого и не делал из этого сенсации; похоже, он просто принимал все как есть, без гордости или сожаления.

В русском обществе негативно воспринимали физическую связь между мужчинами. Традиционно такое поведение считалось преступным, при этом относились к нему в основном терпимо: — —-{9} Однако к концу XIX века обстановка в Петербурге изменилась: в высших кругах начали появляться сообщества поклонников мужской красоты — участник одного из них, поэт и писатель Михаил Кузмин, описывает их деятельность в своем тайном дневнике, — после чего полиция и пресса стали проявлять настойчивый интерес к тому, что теперь воспринималось как некое заразное извращение, которое нужно держать под контролем[43].

Отчасти такое отношение объяснялось определенным научным истолкованием сексуальных девиаций, предложенным Рихардом фон Крафт-Эбингом и его последователями, и первой концепцией гомосексуальности как биологической аномалии. Эта попытка лучше понять разнообразные формы сексуального поведения способствовала развитию общественной морали, замешанной на представлении о характерном для fin de siècle{10} недуге духовного упадка и подозрениях относительно масонского заговора и коррупции. После того как угрозы публичных разоблачений и скандалов усилились, стало необходимо соблюдать осмотрительность: уранизм был делом рисковым, и трагическим подтверждением тому служит темная история болезни и смерти Чайковского.

----{11} Студентами вместе с кузеном они совершили несколько совместных бюджетных турне по культурным Меккам Европы, посетив la ville lumière{12}, Париж; города Швейцарии и Германии; Вену, где Дягилев впервые побывал на балете и остался невысокого мнения о нем; и, наконец, Венецию, которая стала для него духовным домом, а много лет спустя — еще и местом его упокоения. «Весь яд Венеции в том и состоит, что реальное, ощутимое соприкасается каждый миг с волшебным таинством», — писал он мачехе[44].

Денег едва хватало — отцовские винокуренные заводы обанкротились, поэтому Дягилев жил на те скромные средства, что достались ему в наследство от матери, — но разве одноразовое питание и жесткие сиденья вагонов третьего класса когда-нибудь мешали молодым получать удовольствие от жизни? Никакая работа в привычном понимании не играла здесь роли: Дягилев был слишком занят головокружительными эстетическими открытиями. Еще важнее для этого молодого выходца из тихой пермской заводи было обзавестись знакомствами с известными людьми (однажды ему даже удалось изловчиться и попасть на прием к Льву Толстому), прослыть модным космополитом и выработать у себя либеральные взгляды в соответствии с самыми прогрессивными веяниями времени.

Дягилев испытывал особую страсть к музыке и в этот период жизни лелеял смутную надежду стать композитором, но его мечта потерпела крах, когда он показал один из своих опусов высокомерно настроенному Римскому-Корсакову. Занятия пением тоже ни к чему не привели. Правда, лишить Дягилева энтузиазма оказалось не так-то просто, к тому же его кругозор быстро расширялся: русская школа, бесспорно, была хороша, но Вагнер стоял на вершине музыкального мира, и они с Димой совершили паломничество в Байройт, где вдоволь насытились слушанием опер. Кроме того, Дягилев начал проявлять интерес к изобразительным искусствам, скупать произведения современных художников и безрассудно тратить полученное от матери наследство, с нарочитой экстравагантностью обставляя свою квартиру. Утонченный и прилежный Бенуа, который прекрасно разбирался в истории искусств и архитектуре и принимался собственнически ворчать и фыркать, когда дело касалось эстетических вопросов, приходил в ярость от дерзких притязаний Дягилева и впоследствии не раз подчеркивал свое неоднозначное отношение к личности и таланту друга — что он в действительности знает обо всем этом и в чем его моральный стержень?

Эти вопросы так и остались без ответа, но Дягилев неумолимо двигался наверх, к заветной цели. Он ни за что не сдался бы в