Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

и несколько бессвязному манифесту, который Дягилев, скорее всего, разработал в соавторстве с Философовым. В целом там утверждалось, что искусству как сфере следует выйти за установленные пределы или не замечать таких узких понятий, как социальная значимость, политический национализм и нравственный подъем. Это было не «декадентство», в чем их подозревали некоторые высокомерные блюстители нравов, а необходимая свобода. «Мы должны быть свободны, как боги, — провозглашал манифест. — Мы должны искать в красоте великого оправдания нашего человечества»[51]. Резюмировать суть этого манифеста можно, пожалуй, расхожим в XIX веке клише «искусство ради искусства», но от его страниц веет еще и желанием раскрыть глаза и преобразить вкусы почтенной петербургской публики.

В последующие шесть лет своего существования журнал охватывал широкий круг интеллектуальных интересов — в нем публиковались эссе по вопросам литературы, философии, театра и музыки, — но изобразительные искусства освещались крайне избирательно, чувствовалось восторженное отношение Бенуа к эпохе французских королей Людовика XIV и Людовика XV и к стилю рококо вообще. Средние века и Возрождение, фламандская и испанская живопись оставались почти без внимания. Никакого патриотического снисхождения к посредственным русским реалистам не допускалось, зато с ностальгией воспевалось народное творчество и русские православные церкви с их куполами-маковками, а вместе с ними кружевные веера и эмалированные табакерки времен Екатерины Великой. Что касается современности, то отношение к ней скорее можно назвать разнородным, чем вдумчивым: среди тех, кто удостоился одобрения, были живописцы Джеймс Мак-Нейл Уистлер, Эдвард Бёрн-Джонс и Густав Климт, иллюстраторы Обри Бёрдслей и Кейт Гринуэй, архитектор и дизайнер Чарльз Ренни Макинтош. Если импрессионизм изредка попадал на страницы журнала, то о постимпрессионизме в нем едва ли можно было найти хоть что-нибудь. В Санкт-Петербурге «Мир искусства» считался прогрессивным журналом, тогда как в Европе он выглядел бы слегка вычурным и немного устаревшим.

Несмотря на тусклые цвета и в основном черно-белые фоторепродукции картин, каждый новый номер «Мира искусства» форматом 34 × 27,5 сантиметров сулил читателям удовольствие, предлагая им изысканное меню, где все блюда приготовлены с чувством и толком и поданы в красивой сервировке. Сторонники консервативных идей предпринимали неуклюжие попытки критиковать журнал за его так называемую податливость новым веяниям, а тираж не превышал тысячи экземпляров, и все же «Мир искусства» быстро снискал себе славу, да еще настолько громкую, что, когда княгиня Тенишева и Мамонтов прекратили поддерживать его хлипкое финансовое положение, не кто иной, как сам царь, выделил на это трехгодичный грант.

Однако Дягилев был не из тех, кто готов почивать на лаврах, к тому же он, вероятно, понимал, что издательская деятельность вряд ли позволит ему полностью реализовать свой потенциал, поэтому он искал новых возможностей испытать себя. Они возникли спонтанно, когда его знакомый, хорошо образованный и умудренный опытом аристократ князь Сергей Волконский занял место директора Императорских театров в Москве и Петербурге. Волконский считал Дягилева человеком с нужными связями и поэтому пригласил его к себе в команду, поручив ему составление очередного выпуска «Ежегодника императорских театров» — престижного маркетингового инструмента и авторитетного издания, распространяемого по подписке. Дягилев решил эту задачу с апломбом. Правда, сразу вслед за этим он принялся перегибать палку: забрасывал Волконского опрометчивыми идеями и раздражал окружающих своей манерой совать нос повсюду, не обращая внимания на принятую в этом учреждении строгую иерархию и щепетильные вопросы статуса и границ.

Одна из затей обернулась для него провалом. В это время Дягилев еще не интересовался балетом: он был убежденным почитателем Вагнера и оперы, неплохо разбирался в симфонической музыке и знал толк в живописи, понимая ее суть. При этом среди невских пиквикианцев были и такие, кто все еще хранил пламенные воспоминания о Вирджинии Цукки и великолепной «Спящей красавице» и верил в огромный потенциал этой формы искусства, успеху которой зачастую мешала сопровождавшая ее однообразная музыка. Бенуа питал особую слабость к балету «Сильвия». Впервые эту сказку о нимфах и пастухах поставили в Париже в 1876 году, а спустя десять лет ее ненадолго привезли в Петербург, и Бенуа сохранил нежные воспоминания об изящной и мелодичной музыке Делиба, которой вдохновлялся Чайковский. А что, если новой постановке этого балета суждена судьба «Спящей красавицы»? Придя от этой мысли в неописуемый восторг, Дягилев убедил, пожалуй, слишком уж податливого Волконского, получил заказ на постановку балета и привлек к этому команду невских пиквикианцев и двух молодых, готовых к переменам хореографов, братьев Николая и Сергея Легатов.

В театре с неприятием отнеслись к тому, что такая крупная постановка окажется в руках посторонних, тем более что распаленный до крайности Дягилев тут же принялся вести себя по-хозяйски, раздавая самовольные распоряжения, пренебрегая правилами и нарушая сложившуюся иерархию. После бурных препирательств, закулисных интриг и непристойных слухов наступил момент, когда на кону оказалось положение самого Волконского, и, дабы сохранить свою позицию, он был вынужден встать на сторону администрации. Переговоры в конечном счете свелись к оскорблениям, ситуация накалилась до предела, и был подписан указ об отстранении Дягилева от работы. Постановку «Сильвии» отложили, а об увольнении Дягилева с пометкой «без прошения и пенсии» сдержанно сообщалось в «Правительственном вестнике». Такая формулировка означала опалу и запрет вновь поступить на государственную службу. Для него это стало первым настоящим провалом, и он сгорал от унижения: то рыдал и плакал, как дитя, то лежал без сил на диване, глядя в потолок. Подобный запрет означал, что в дальнейшем ему придется осуществлять все свои задумки где-то за пределами Петербурга.

Кроме того, обстановка осложнилась постепенным охлаждением в отношениях с Философовым — тем самым другом, с кем Дягилев был одного возраста и общественного положения, но чьей увлеченности мистицизмом он не разделял. Дела не клеились весь 1902 год, когда Дягилев и Философов съездили в санаторий Крафт-Эбинга в Австрии, предположительно, для того, чтобы побольше узнать о теории биологической обусловленности гомосексуальности и о возможностях ее излечения. Неизвестно, что именно выведал или понял там Дягилев, но с тех пор он больше не испытывал такого сильного беспокойства. Многих в его кругу, включая примерного семьянина Бенуа, раздражало и тревожило такое нежелание соблюдать внешние приличия, но Дягилев не обращал на это никакого внимания. Он вовсе не собирался изображать из себя героя или мученика или же проповедовать свои взгляды — он просто оставался тем, кто есть.

Итак, Дягилев продолжал свой путь. К 1904 году редакция «Мира искусства» начала терять интерес к журналу. Трудности с печатью и бумагой окончательно всех утомили, попытка привлечь Чехова к заведованию литературной секцией провалилась, и, поскольку Россия теперь пребывала в катастрофическом состоянии войны с Японией, деньги стали