Империя Дягилева. Как русский балет покорил мир - Руперт Кристиансен

будто в человеке заполнялся некий вакуум. Тех, кто сталкивался с ним за пределами театра, часто приводила в замешательство его угрюмая, мрачная заурядность, и даже на репетициях он бывал настолько неприметен, что не производил никакого впечатления. Он не отличался особой красотой, и из-за этого его легко было спутать с уличным торговцем или рабочим; только присмотревшись поближе, можно было заметить свойственное ему опасное обаяние дикого зверя. Его трудно было понять и еще труднее разгадать: он казался то хищным, то грозным, то уязвимым, то просто пресным, и в той культуре, где мужское и женское тщательно определено и разграничено, его эротическая аура источала тревожный аромат томности, чувственности, соблазнительности.

У Нижинского были феноменальные физические данные, и этим отчасти объясняются его способности: при росте чуть больше одного метра шестидесяти сантиметров он имел толстую шею, узкие покатые плечи, стройный стан и осиную талию, а в дополнение к ним крепкие, как камень, бедра и выпуклые икры. Каким-то волшебным образом это приземистое, мускулистое, лишенное возвышенности тело умело со сверхъестественной легкостью отрываться от земли, обретать экзотическую чувственность и воплощать собой поэтичное томление. Его партнеры по сцене знали о том, каких усилий стоила ему эта иллюзия, и о скрывавшейся за этими усилиями болезненной безрадостности: Лидия Соколова вспоминала, как Нижинский «тяжело пыхтел и сопел… Я ни разу не видела, чтобы глаза у него светились от удовольствия… он танцевал, потому что ничего, кроме этого, не умел»[66]. Педагог Николай Легат писал о Нижинском следующее: «Напрягая в воздухе мышцы ног, и особенно бедер, он без особых усилий совершал по-настоящему высокие прыжки. Во время них он задерживал дыхание, то есть с коротким вдохом отталкивался от пола и выдыхал сразу же, как только приземлится»[67]. Но самую точную характеристику технических возможностей Нижинского, которая, пожалуй, и стала источником легенды о его способности зависать в воздухе во время прыжка, приводит подруга танцовщика Мари Рамбер:

Никто не делал такого твердого упора на ноги, чтобы совершить превосходный прыжок. Благодаря своему исключительно длинному ахиллову сухожилию он был одним из немногих, кто мог сесть в полное plie{19} (это когда бедра принимают горизонтальное положение) из пятой позиции (то есть с повернутыми в разные стороны параллельно друг другу ступнями). В дополнение к этому в каждом grad jeté{20}, прямом ли или en tournant{21}, он делал второй ногой battement{22}, еще не опустив при этом первую, и на долю секунды замирал так в воздухе… И пусть другие танцовщики прыгали выше его, с ними вы всегда измеряли расстояние от пола; Нижинский же устремлялся к звездам, заставляя вас забыть о земле.

Его пируэты были неотразимы, и дело не в том, сколько поворотов он совершал при этом — другим удавалось сделать и больше, — а в неотразимой легкости и быстроте, с которыми вращалась его голова.

У него были чрезвычайно гибкие ступни. Помню, однажды он, сняв туфлю, показывал мне, как правильно держать ногу sur le cou-de-pied{23}. Он сказал: «Представь, что обхватываешь щиколотку рукой», ступни у него, и правда, обладали ловкостью и чувствительностью рук. Вероятно, этим и определялось соприкосновение его ноги с полом. Лишь немногие понимают, что для танцовщика оно так же важно, как для пианиста прикосновение пальцев к клавишам, и Нижинский в совершенстве владел этим искусством[68].

Такие сокровища, как Павлова, Карсавина и Нижинский, в главных партиях фокинских одноактных балетов, а вместе с ними и мощный бас Шаляпина станут для Дягилева драгоценной находкой, уникальным товаром, который он предложит Парижу. В воздухе витали некоторые намеки на предстоящие события. К тому времени небольшие труппы русских танцовщиков уже ездили на гастроли по городам Европы, но им, как правило, приходилось выступать в варьете, где они танцевали свои pas de deux в промежутке между дрессированными собачками и жонглерами. В 1908 году финский импресарио Эдвард Фацер организовал гастроли довольно большого коллектива в Берлине и Хельсинки. Однако Дягилев в своих честолюбивых замыслах пошел гораздо дальше: он хотел привезти европейской публике не просто звезд в костюмах, а всю театральную и музыкальную культуру России. Это требовало умопомрачительно больших затрат, и сбор средств обернулся нескончаемой головной болью.

Кое-кто из потенциальных спонсоров некстати умер, другие не сдержали своих слов, благожелательно настроенный филантроп, сколотивший состояние на производстве резиновых товаров, обанкротился, царь проявил своенравие и отказал в уже обещанном гранте (вероятно, под напором зловредной бывшей любовницы Кшесинской, которую приводила в негодование любая затея, сулившая успех ее главной сопернице, Анне Павловой). Вследствие этого программу гастролей пришлось изменить, и Дягилеву не оставалось ничего другого, как полагаться на милости судьбы и щедрость своей ближайшей приятельницы, Мисии Эдвардс, полячки по происхождению и отставной жены газетного магната, которая послужила прототипом для лукаво-сатирических образов госпожи Вердюрен и княгини Юрбелетьевой в романе Пруста «В поисках утраченного времени». Дягилев с Мисией были будто брат с сестрой: постоянно хихикали, пререкались и ссорились, зная, что их дружбе ничто не угрожает. Кроме того, Дягилев возлагал надежды на своего французского агента и представителя Габриэля Астрюка, импресарио, промоутера и посредника, чье деловое чутье и доступ в святая святых театрального мира делали его незаменимым.

Дягилев готовил программу парижских Saison Russe{24} оперы и балета в Санкт-Петербурге. Сергей Григорьев, режиссер и администратор труппы, дольше всех прослужил у Дягилева, стойко снося все невзгоды; он замечательно описывает первое обманчиво прилежное заседание кухонного комитета, на котором присутствовали многие из невских пиквикианцев, в том числе Бенуа, Бакст и Нувель:

Все сидели в столовой, небольшой комнате с большим овальным столом. На столе, с правой стороны от Дягилева, стоял самовар, около которого Василий Иванович Зуйков, камердинер Дягилева, разливал всем чай. На столе стояли русские сладости, пастила, пряники, мармелад и были разложены листы бумаги и карандаши. Перед Дягилевым лежала развернутая большая книга-тетрадь. <…>

Это и был дягилевский комитет; но он не был замкнутым, каждый приезжающий во время его заседаний тотчас же включался в него и принимал участие в обсуждавшихся вопросах, высказывал свое мнение и давал те или иные советы. Дягилев считался со всеми одинаково[69].

Так ли это на самом деле? Правда заключается в том, что Дягилев, как и все лучшие управленцы, был восприимчив к чужим идеям и прислушивался к тем немногим, кому доверял, но все важные решения принимал самостоятельно, без учета мнения большинства