Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

время, когда все бытие разворачивается, когда вся самость обретает себя, когда люди могут быть естественны; девушки трепетны, наивны и нежны, а мужчины брутальны и веселы, и кажется, что кроме этого дня больше ничего в жизни и нет.

Я уверенно шел к бару, повинуясь водовороту событий, который подхватил меня железной рукой чужого кредита и унес своими теплыми потоками, разрядив воздух вокруг, придав походке необычную легкость, а сердцу жгучее желание жить.

Жить и умереть в этом ГОРОДЕ, сочетающем в себе любовь и нежность с грозным взглядом орлиных императорских глаз. Сочетающем в себе прелесть Города и спальный ужас города, блеск и нищету, царствование и отрешение.

Водоворот событий недолго носил, нежно выплюнув на Банковском переулке. Из водоворота вышел Саша. Саша был тем самым реконструктором с патефоном, его черное пальто было перешито на армейский манер, а на рукавах красовались хаотически налепленные шевроны. Он что-то сбивчиво рассказывал и просил меня остаться на очередную сходку в баре, числа которым я уже не видел конца. В программе: разговоры о культуре и обществе, смысле жизни и бессмысленности бытия, резвости ног и скудости ума. Решительные отказы и ссылки на проблемы с кредитом он не принимал.

В Петербурге, без преувеличения, все слышали о баре «Ленин», но не все знали, где он. Если вы спросите любую девочку с филологического факультета, какое самое лучшее место в Петербурге, она непременно ответит, что самое прекрасное, самое ангельское и самое чудотворное место, где под теплым светом приветливого солнца расцветают виноградные лозы, где каждый сможет найти себя и быть выслушанным – это БЛ, потому что только там можно быть самим собой.

Отчасти это было правдой, старые мужички, ищущие прилив молодости и брызги юности, обретали в этом заведении невиданное, колоссальное желание жить и смеяться вместе с нетрезвыми юными девушками, юные девушки, в свою очередь, переставали бояться общения и всей грядущей трудной жизни, наверное, просто потому что были пьяны вусмерть.

Можно долго перечислять, как в этом баре меняется человек, как, поймав своими крыльями теплые, ласковые потоки алкоголя, взлетает вверх, упираясь в небеса, но конец этого всегда одинаков. Теплые пары исчезают, крылья слабеют, скукоживаются. И человек падает вниз, человек теряется, как испуганный кот, жмется в любую удобную нору, чтобы в следующие выходные воспарить к небесам, к Вселенной, к Создателю.

На этом моменте мирозданье каждую неделю делает вдох, и все несется вперед, колесо проворачивается, и материя обновляется.

Но кто же собирается в бар, не запасаясь до?

Кто перешагивает порог, не смочив алкоголем губ своих, не соприкоснувшись с едким зеленым змеем?

Кто готов тратить деньги на пиво в баре, когда здесь, в обычном продуктовом магазине, оно стоит куда дешевле? Кто готов поменять разогрев с бутылкой пива и сигаретой в тихом облезлом дворе-колодце на пустое попивание напитка в баре?

Вообще, теперь мало кто пьет во дворах. Это печально, как смерть юного воробушка солнечным летним днем. Может быть, все наше долгое цивилизационное развитие и было нужно лишь для того, чтобы научиться строить петербургские дворы и создавать алкоголь, чтобы поэты-неудачники могли выпить бутылочку-другую?

Вы считаете это абсурдным? Но если у вас есть идеи о другой цели человечества, то я готов их выслушать, но боюсь, что вспомните Вы, уважаемый читатель, только освоение космоса или какую-нибудь прочую ерунду.

В том дворе сильно пахло алкоголем, потому что кто-то навернул две бутылки паленого мартини о поребрик. Пожалуй, одна из ужаснейших трагедий – это разбитый паленый мартини. Силами нашей медицины мы научились лечить болезни. Ушедшую к другому девушку можно вернуть; поссорившись с другом, можно помириться, а разбитую бутылку не вернуть никак – только если слизывать содержимое с тротуара.

А на это, в силу воспитания, готовы пойти далеко не все.

– Печально, мать ить.

Саша ругался на весь переулок типичным пролетарским манером. Казалось, что этот человек пытается сказать своим видом всем вокруг, что эпоха битв, окопов и штыковых атак не ушла в прошлое, что война просто переместилась к нам в быт, заставляя обычного человека каждый день напяливать противогаз, чтобы не задохнуться в вони этого мира.

Я промолчал, почтив тем самым две разбитые бутылки.

Стремительно темнело, и к бару начинали стекаться все самые пристойные и непристойные личности и персонажи, которых вы только сможете себе представить, от обеспеченных и мешковатых мужчин до необеспеченных и костлявых женщин, профессоров, которые, вспоминая молодость, пьянствуют в кругу молодежи, профессоров с молодыми студентками, хипстеров, кавказцев, гопников, бандитов, легкодоступных девушек, труднодоступных девушек, уличных музыкантов, поэтов, националистов, прозаиков, бардов, коммунистов, фашистов, пышных женщин, кентавров, худых женщин, проституток, геев и транссексуалов.

В процессе наблюдения за прибывающим народом я и не заметил, как оказался внутри бара, сжимая в руке бокал с темным. Мозг поглощала идея о кредите, и поговорить с Сашей, честно, было не о чем. Точнее, не так. Это я почти ничего не говорил, а Саша изливался, словно где-то в его голове разверзлась дыра, из которой рвались наружу слова, слова, слова, слова.

Темы прыгали с одной на другую, то он рассказывал, как они с клубом реконструкторов праздновали день рождения руководителя и очень долго кричали разные непотребные и политически некорректные вещи, а потом резко переходил на тему того, как в самолете он смог переспать с женщиной старше его на пару десятков лет, причем не в туалете, а прямо на задних сиденьях.

Когда вся эта история стала меня немного утомлять, в бар вошел Паша с удивительно веселым лицом – плохой признак.

Я поприветствовал его, но заранее предупредил как мог.

– В банк я не пойду, карту подставную делать не собираюсь, в аферах не участвую, людей не убиваю, на бабушках не женюсь, отсидки мне не нужны.

– Я всего лишь предлагаю тебе подзаработать. На проходе стоять неудобно, лучше присесть.

Мы заняли самую выгодную позицию, из которой нас не могли видеть бармены, но мы могли видеть всех. Из этой позиции очень удобно пить не только купленное пиво, но и принесенный с собой во фляге «Киновский» коньяк.

– Дорогой мой друг из долговой ямы, что ты знаешь о торговле картинами?

– Ровным счетом ничего.

– Угу, ага, а конкретно о картине Малевича «Самовар»?

– Ответ отрицательный.

– Я сильно помогу тебе, если скажу, что это та, которая исчезла из Ростовского музея где-то в середине двадцатого века?

– Нисколько. Я полный ноль в искусстве.

– Вот! Такие нам и нужны. Будешь продавать картины только так.

– Ты меня к себе в музей хочешь устроить? Я так буду кредит