Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

– Не в музей, бери выше. Будешь подделками русского авангарда торговать. Система железная, мы через музей так пару раз делали, никто не отличает.

– Паша, ты работаешь в Музее истории религии. Какой авангард? Кто его у вас покупает?

– Покупают и еще как покупают, очереди стоят. Как только говоришь про музей, все перед тобой на колени чуть ли не падают. Давай, допивай, и поедем, познакомлю тебя с Яковом.

– И куда же мы поедем?

– Иногда полезно выбраться из центра на окраину. Давай, допивай, допивай, прощайся с Сашей, кажется, он недорассказал тебе одну из своих историй. По глазам вижу, что недорассказал, прям хочет выговориться. Про то, как он на Крайнем Северу служил, или как крышу перестилал?

– Оба раза мимо. Про секс в самолете.

Пока мы ждали машину, неугомонный Саша вещал про отличия оттенков фельдграу в униформе Вермахта, и что разброс может быть колоссальным, затрагивая цветовую пропасть, на одной части которой будет голубой, а на другой коричневый. Мне было даже неудобно прерывать его рассказ, настолько Саша глубоко и основательно, настолько крепко погружался во вселенную, о которой шла речь, настолько ясно и отчетливо рассказывал он про униформу Вермахта. Но Паша бесцеремонно затащил меня в машину, где мы окончательно уничтожили фляжку коньяка. Такси быстро донесло нас до нужного дома.

Глава V

Дом, в котором жил Яков, был обычным домом. Самым средним, самым простым. Средне запачканным, средне заселенным, средним по высоте, по формам, цвету. Самый обычный дом на окраине.

Дом был бы обычным домом, если бы здесь не происходили странные вещи. Необычные вещи. Вещи ужасные.

Кто-то постоянно шуршал. Так шуршал, что слышно было по всему дому – от первых до последних этажей. Некоторым жильцам казалось, что странные животные путешествуют по лестницам, громко стуча копытами, задевая рогами стены, раскурочивая лапами ступеньки.

Некоторым жильцам казалось, что в пустотах между стен с криками бегают люди.

Много было жалоб на этот дом. Обычным он был для города. Ужасом был он для Города.

Его коричневая серость, его единообразность, леность конструкции, обычность форм – все указывало жильцам, что не дом это вовсе, а нечто вроде котлована с силосом, в котором придется сидеть всю оставшуюся жизнь.

Но в каждом Городе, как и у каждого человека, есть пределы его тела. В каждом городе сам Город заканчивается. И начинается простой город – неживой, чахлый, скользкий. В Петербурге после Чёрной речки сам Петербург заканчивается и начинается кромешный сон, тьма, копирующая населенный пункт, усеянный призраками людей, их огрызками и остатками. За пределами Чёрной речки люди не рождаются, они появляются на свет уже мертвыми. Вне центра Петербурга люди не живут, не смеются, не умирают. Вне центра Петербурга нет времени, нет жизни, нет любви – есть только холодный сон. Сон разума.

Окраины выматывают, высасывают, высмеивают. Окраины пусты, тупы. В окраинах нет никакой эстетики, романтики, нет никакого шарма. Окраины – это вечная толпа, вечное свиное рыло, вечная пыль, стройка, шум машин, крик детей, пьяный ор, визг стиральной машины. Окраина – это главная Русская идея, ее метафизика, ее природа. Приехав на окраину любого города постсоветского пространства, вы почувствуете себя дома, в привычной среде. Потому что сама ткань времени поддается единой обезумевшей, безмозглой серости.

– Что ты видишь там, мой дорогой закредитованный друг?

– Дом.

– А еще что?

– Ну дом как дом, плохой, что еще? Панелька.

– Вот ты типичный спящий, не видишь обычных вещей. На последнем этаже здесь бордель, там двухкомнатная квартира, в которой две девушки-индивидуалки. Где-то на последнем этаже работный дом, там несколько квартир выкупили и заселили опустившимися элементами – алкоголиками, наркоманами, отсидевшими и прочими беглыми иноками, так сказать. Сегодня нам повезло, но обычно тут чад кутежа и драки с поножовщиной.

– Дай угадаю, Павел Саныч, а на третьем этаже притон?

– На четвертом.

– Ну да, я имел в виду, на четвертом, конечно же. Лучший этаж для притона.

– Ты обычно бродишь по городу, смотришь на дома, и все они одинаковы, как люди, а потом открываешь глаза, всматриваешься получше в каждый из них, и наступает озарение, за уютным светом электрических ламп ты видишь истинное наполнение, от которого становится страшно. Ладно, пошли.

На общей лестнице в подъезде Якова кто-то спал. То ли наркоман, то ли пьянчуга, но спал точно, подложив спортивную сумку под голову. От него исходила ужасающая вонь, а на груди лежала раскрытая книга «Формирование философии марксизма» за авторством Ойзермана с подъеденным плесенью корешком. Вокруг валялись другие книги, порванные на части, раздавленные и растоптанные, словно мы оказались на огромном поле битвы, с которого не вынесли павших.

Яков же был сухим, жилистым человеком в спортивном костюме с рубленными чертами лица и грустными глазами. Он не очень приветливо встретил нас и жестами пригласил пройти в комнату. На вопрос, нужно ли разуться, он грустно хмыкнул, поэтому мы не разувались. В квартире было мрачно даже с включенными лампами. Свет от них был тяжелым и давил на виски. Неопрятно, воздух застоялся и пахло мужской берлогой, в которой уже никогда не окажется женщины. Мы сели у стола, одна из ножек которого была явно неродной, Яков торжественно почесал пятку через черный поношенный носок и со значением посмотрел на Пашу.

– Да рассказывай ты уже о сути дела, мы просто так сюда приехали, Яш?

– Ладно, так, история долгая, расскажу вкратце…

– К слову, Яш, ты в курсе, что у тебя там спят в подъезде?

– Паша, я посвящу твоего протеже в наши дела, если ты обещаешь не перебивать после каждой фразы, хорошо?

– Окей, окей.

– И к вам это тоже относится. Сушил мухоморы, но они все равно заплесневели. Ума не приложу, откуда в этом доме такая сырость. Поэтому я сегодня не в настроении.

Когда Яков удостоверился, что столь желанная тишина воцарилась, продолжил:

– Речь идет об очень сложных вещах. Не смотри на меня, на мою квартиру, на спящего в подъезде или на что-либо еще, постарайся сконцентрироваться только на сути дела, на значении слов, а не на их форме. Это самое важное, если хочешь заработать. Вопросы задавай только если совсем ничего не понимаешь. Мы с Пашей работаем по авангарду. Другие работают по классике, по иконам и так далее. Я специализируюсь на Малевиче, его продавать проще всего.

– Черные квадраты проще подделывать?

– Это здесь ни при чем. Любой художник на рынке – это бренд, имя, статус. Чем раскрученнее, тем лучше продавать его подделки. Малевича у