Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

– Кто «они»?

Тут Паша с Яковом посмотрели на меня с таким видом, словно любой уважающий себя человек просто обязан знать, кто такие эти самые «они», а любые вопросы выглядят как минимум невоспитанно. После непродолжительной паузы Яков продолжил.

– С Малевичем вообще интересная ситуация получилась. Еще на излете СССР, когда железный занавес только-только приоткрыли, стало возможно работать с зарубежными коллекциями, некая искусствовед эксперт госпожа Джафарова вдруг обнаружила, что ряд картин, входящих в собрание Ростовского музея, в частности, картины Малевича «Самовар» и Попова «Беспредметная композиция», являются подделками второй половины двадцатого века. Этим она запускает в чутких к любым резким движениям полях искусствоведения настоящий цикл поистине юпитерских бурь и штормов. Чего только стоит тот факт, что в девяносто шестом в Нью-Йоркском журнале Art News выходит статья, подтверждающая доводы самой Джафаровой.

– Да мало ли что в Нью-Йоркских журналах пишут.

– Паша, твою мать, я же тебя просил!

– Молчу, молчу.

– Тем более это скорее типично для современности, когда в Нью-Йорке и в совриске только детей не едят, и то вряд ли, а тогда это было уважаемое издание.

И тут я почувствовал себя бесконечно тупым рядом с двумя этими людьми, которые знают и даже используют такие слова как «совриск».

– Что такое «совриск»?

– СОВетский Рабочий И Советский Крестьянин.

– Правда, что ли?

– Нет, конечно, это СОВРеменное ИСКусство.

На этом моменте я понял, что больше никогда, ни при каких обстоятельствах не буду шутить с Яковом и такими людьми, как Яков.

– Продолжая наш разговор, в две тысячи семнадцатом году в результате современных исследований с привлечением самой навороченной и модной техники, было установлено, что обе упомянутые картины, а также ряд других – поздние подделки.

– Я так понимаю, мы здесь надолго?

Паша спросил немного грубо, его разбередил коньяк, и в тепле его бренное тело звало душу наружу, в морозную осеннюю сырость, ему хотелось прогуляться по лесу и, если повезет, высмеять эксгибициониста, а не слушать детективную историю.

– Паша, тебя никто не держит. Ты сам привел мне этого человека.

– Молчу.

– Так вот, о чем это я… Да, копии картин оказываются в собрании некоего советского коллекционера греческого происхождения господина Костаки, ныне это музей современного искусства в Салониках, а также в собрании Музея современного искусства в Нью-Йорке, в MoMA, столь любимом девочками до двадцати пяти лет.

– А что случается с девочками после двадцати пяти?

– По-разному, кто замуж и детей, кто в карьеру, кто по мужикам, некоторые, правда, остаются девочками до двадцати пяти и до конца жизни.

– И что с картинами? Ну выкрали их и выкрали, давайте искать теперь?

– Подожди. У истории есть несколько очень примечательных деталей. Несмотря на то, что сами картины не очень похожи на все остальные полотна эпохи авангарда, и даже больше, очень сильно от них отличаются, они успели побывать на многих российских и зарубежных выставках, где позиционировались в качестве подлинников. Этот факт, как сказать, актуализирует некое недоумение по поводу отсутствия сомнений со стороны отечественных специалистов, в частности, со стороны товарищей Алитовой, Колбасовой и Ким, ведь они, простите мне это слово, курировали выставки и видели произведения больше всех. Однако коллектив музея знал о некоей копии «Самовара» Малевича в Нью-Йорке, но истинно верил в подлинность собственного варианта картины до последнего, и подтверждение версии Джафаровой оказалось для них ударом. Дальше начинается самое веселое, ведь в ходе расследования удается установить, что сотрудники МоМА не стесняются и в открытую говорят, что их «Самовар» происходит из ростовского музея, а упоминается он впервые в семьдесят втором, значит, украден был до семьдесят второго, и, видимо, остальные картины также были украдены в этот период. В статье американского журнала, который я называл, упоминалось, что источником информации о «Зеленой полосе» является хорошо известный московский коллекционер Валерий Дудаков, а уже по его словам, другой московский коллекционер, Игорь Качурин, сообщил ему, что «Зеленая полоса» была создана в середине оттепели. К слову, сам Костаки упоминал о Качурине, а он непростой тип, а советский коллекционер искусства, то есть товарищ самого крепкого пошиба. Все, что я говорю, ты можешь загуглить, например, посмотри статью о двух подделках Ростовского музея.

– Из спецслужбистов?

– Как ты думаешь, кем могли быть советские коллекционеры искусства?

– То есть гэбист?

– Нет, не чекист, не гэбист, не огпушник, не фээсбешник, ни даже агент Моссада. Я понимаю, это трудно, но я прошу тебя максимально сконцентрироваться, собраться и понять, что в мире есть нечто и опаснее особистов и чекистов, компании более могущественные и опасные, и даже люди, которые стоят над государствами. Я искренне понимаю, что тебе тяжело, но кроме этого дела и этой картины в твоей жизни сейчас ничего, понимаешь, ничего не должно быть. Ты попал сюда случайно, по глупости, из-за врагов, по незнанию, но ты уже здесь, и теперь у тебя есть только два пути.

Повисла тишина, точнее не тишина, нет, никогда не бывает полной тишины, повисло молчание, благодаря которому было слышно дыхание троих мужчин и слив воды в соседней квартире чуть дальше по этажу. После этих слов мои мозги словно прочистили шомполом, а сердце раскачалось на качелях, подпрыгнуло, оторвалось от тела и полетело в темный колодец, в абсолютную черноту, которая никогда не закончится. Яков заметил, как собеседник погрустнел, но это его ничуть не волновало.

– Теперь запомни фамилию Качурин. Так, господин Костаки упоминал о товарище Качурине, которого также считают советским коллекционером. Костаки говорит, что как-то Качурин просто зашел к Костаки и подарил ему картину «Зеленая полоса» Розановой. Ага, щас, Качурин подарил Костаки подделку. Дальше я попрошу у тебя максимальной концентрации, на этом моменте начинаются странности одна за одной, но все они произошли в реальности. Товарищ Качурин, Игорь Васильевич, сотрудник МГБ, полковник, в прошлом, шифровальщик НКВД, одновременно сотрудник Музея истории религии и атеизма, который возглавляет Владимир Бонч-Бруевич, брат царского генерала Михаила Бонч-Бруевича, командующего Северо-Западным фронтом в Первую мировую. Владимир Бруевич был, на секундочку, личным секретарем Ленина, и все сталинские чистки переживет до июля пятьдесят пятого года, будучи главой Музея истории религии. Так вот, Качурин наш получает от Владимира Дмитриевича Бруевича личное направление в Ростовский музей в мае пятьдесят пятого года за два месяца до смерти бывшего секретаря Ленина. Целью командировки Качурина официально считался отбор для Музея истории религии и атеизма книг из хранилища Ростовского музея. Наше расследование показало, что почти