Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

– Кто ты?

Нет ответа.

– Кто ты?

Нет ответа.

– Да кто же ты, черт тебя дери? Кто ты? Что тебе надо, что за меч у тебя в руке?

Опять молчание.

Если он не отвечает? Может, это я? Точнее, не я. Может, это он, этот спящий такой же спящий, как и обычные спящие, которые не понимают, что они спят. Точно.

Фигура смотрела на меня, сжимая в руке пламенеющий меч. В его глазах произрастал мир, пронизанный корнями одного мирового древа, которое соединяет между собой все глаза, сердца и души, хрущевки и гаражи.

Забраться на это дерево можно из каждого места, если знать, где входить, а вот выйти можно не везде.

Бомж громко захрапел, облик с мечом растаял, и сразу же в домофон кто-то зазвонил с внешней стороны. Я посмотрел на дверь, а потом шаг за шагом начал аккуратно подходить к двери.

Выйти можно не везде, ведь посередине этого дерева сидит Самосущий, который осознает сам себя, смотря на самого себя через глаза самих себя. Бомж спит, но каждый спящий когда-либо должен проснуться.

Глава VI

Несмотря на морозный Ленинград вокруг, создавалось острое ощущение, что этот пятиэтажный дом является единственным во всем мире. Стоя здесь, в объятиях холода под нежным спокойным снегопадом, я до глубины души поразился тому, какая необычная форма была выбрана архитектором для особняка. Весь дом был реализован в стиле финского модерна, и как будто был выбит в граните где-то около линии Маннергейма. Хотя, о чем это я, ее же еще не существует. Рубленные линии, четкие, без излишеств, геометрические формы, обильное использование в декоре мотивов языческого эпоса и фольклора.

Окна горели только на первых двух этажах, при этом сами стекла давно не мыли, и они становились мистическим фильтром для слабого электрического света советского ведомства. Дверь была очень красивой, резной и покрытой лаком теплого цвета с приятным оттенком. Я неспешно отворил ее, глянул еще раз на пропадающую в темноте улицу, заваленную снегом, и вошел внутрь. У входа меня встретили два красноармейца с выражением лиц, словно они оба очень поздно рожденные дети, которым повезло, и недуг затронул только мозг, оставив при этом физическую силу.

– Куда?

Вопрос был задан одним из двух красноармейцев с тощим лицом, впалыми щеками, глупыми глазами и папахой на затылке, как любят носить гопники.

Почему-то в этот момент я машинально ринулся правой рукой во внутренний карман пиджака и достал небольшую черную корочку и так же обыденно показал ее красноармейцам. Выражение их лиц было неизменным, как будто двум пьяным браткам пытаются объяснить за две минуты концепцию абсолютного духа Гегеля. Сейчас есть два варианта, либо засмеются, либо поколотят.

– Зачем пожаловал?

– Оперативная тайна.

Я старался быть уверенным, и, кажется, у меня получилось.

– Позвать кого?

– Сам найду.

Красноармейцы молча расступились, и я прошел в коридор. Было грязно, лепнина начала обваливаться, штукатурку ел гриб, разросшийся по всему потолку, вензеля бывшего владельца в виде двух переплетенных букв «ПВ» были закрашены красной краской, на полу валялся мусор, везде громоздилась мебель, сверху были накиданы какие-то ковры, мешки, папки бумаг, газеты, пустые бутылки, бидоны, инвентарь, запчасти от автомобилей. Может, водитель ошибся адресом, тогда мои расклады замечательны в наивысшей степени, потому что я сотрудник ОГПУ в 1926 году, который не помнит, кто он, не знает, где он находится, и не знает, куда ему идти выполнять задание партии, которая отправляет к дереву предков любого, кто задание не выполнит.

Интересно, кстати, посмотреть на собственное удостоверение, что там написано, какая там фотография.

Я прошел дальше по коридору, заглядывая по очереди во все комнаты, в которых лежало такое же барахло, ну или другое. Остановившись в самом конце коридора у лестницы, ступеньки которой наверху тонули в полумраке второго этажа, я аккуратно достал из внутреннего кармана красную книжечку с золотыми буквами ОГПУ на помятой и покоцанной обложке, уже почти открыл, как меня одернул звонкий задорный даже не женский, а девичий крик.

– А чего вы здесь бродите? Все уже собрались наверху!

Я резко сунул удостоверение в карман и повернул голову. Ко мне спускалась красивая статная девушка с белыми, как самый кристальный лунный свет, волосами, заплетенными в две игривые косички, которые украшали алые банты. Девушка была непередаваемо миловидной, такой, о которой ничего нельзя сказать, потому что любое слово будет страшным преуменьшением.

Я бы не смог дать ей и двадцати лет, лицо было столь девственным и милым (впрочем, именно такие женские лица хранят за собой самые темные истории), что я бы не смог заподозрить ее хоть в какой-то серьезности, если бы не красная тужурка с красными звездами на рукавах, фуражка со звездой, портупея отнюдь не сексуального назначения, на которой висела кобура с маузером, тем самым, что можно использовать как приклад. Одежда была самой настоящей, с потертостями, дырочками и складками, но сидела так игрушечно, словно девушка была порноактрисой из дорогого фильма и вот-вот должны начаться съемки; на сцене двое белогвардейцев, которых играют здоровенные негры с татуировками «ACAB» во всю спину, форма для белогвардейцев выглядит, как карикатура на все русское, но это и не важно, ведь скоро на сцену выпрыгивает наша красотка с милым личиком, наигранно арестовывает белогвардейцев, угрожая им маузером, но тот дает осечку, и вот уже два монархиста начинают раздевать девушку, оставляя одну портупею…

Девушка остановилась на одну ступеньку выше и улыбнулась, словно прочитала все мои мысли.

– Мероприятие состоится на шестом этаже, почему ты здесь, а не со всеми?

– Мероприятие? Я не в курсе, прошу простить, я лишь прибыл охранять и нести караул.

Я не знал, как реагировать на эту девушку и что ей сказать, поэтому решил вести себя согласно легенде.

– Ах, вот оно что. Мне говорили, видимо, я и должна дать тебе инструкции.

Я улыбнулся ей в ответ.

– Мы можем присесть на втором этаже, а можем выйти покурить на балкон, не хочешь?

И она достала из кармана небольшой портсигар, открыла и приглашающе протянула мне небольшую коробочку с десятью аккуратными, похожими на промасленные гильзы, папиросками.

– А пойдемте.

И мы поднялись на второй этаж, который был плохо освещен, зато не так сильно завален мусором. Юная дева революции шла аккуратно и плавно, шла так, что части тела, крепко обтянутые формой, звали и пленили. Несмотря на свою детскую миловидность, девушка была очень высокой, шла уверенно и быстро. Мы прошагали по коридору к застекленной лоджии, на окнах которой