Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

– Яш, а он нас за жопу не возьмет, этот эксперт твой?

– Расслабься, вариант проверенный, мне он сверху пришел. В его судьбе важно следующее, товарищ начал службу в рядах КГБ где-то в семидесятых— восьмидесятых, возможно, даже знал Качурина. Информация эта в одних источниках подтверждается, в других опровергается. После развала СССР сбежал в Израиль, работал на Моссад, но агентом ФСБ остался, сливал еврейскую разведку. На каком-то из заданий провалился, и его крепко взяли за одно место из МИ-шесть. Прыгая между тремя влиятельными структурами, объект немного тронулся, так как работа эта, сам понимаешь, не из легких. А под конец девяностых резко пропал с оперативных радаров. Потом катавасия натуральная начинается – он всплывает то в компании Деррида, то в московских оккультных кругах, то в тусовке философов-постмодернистов, где-то участвует в литературной смене вместе с Владимиром Сорокиным. И третий раз резко исчезает, а потом опять выныривает, и в каком виде! Король мухоморного бизнеса! Этот гад придумал мухоморы собирать, сушить и по капсулам упаковывать. Дело оказалось настолько прибыльным, что все старые связи резко пригодились.

Машину встряхнуло на кочке. Я опять повернулся к окну.

– Мутит? То ли еще будет! Вот так иногда едешь по России и спрашиваешь себя, а жив ли ты еще?

– А ведь есть еще и северные территории, Мурманск какой-нибудь.

– А, это совсем мертвые места, там, далеко на севере, смерть живет.

Яков выругался, сунул в зубы сигарету и закурил.

– Сама смерть?

– Да, самая настоящая, истинная смерть, морозная такая, с пустыми глазницами, в которых из-за кристального света луны видны неодинаковые иголочки снежинок.

Я приоткрыл окно и вдохнул морозный воздух.

Нас опять подбросило на кочке, пепел с сигареты упал Якову на штаны, но он, словно не заметив, продолжал говорить.

– Знаешь, мне иногда мне кажется, что немцы в сороковых понесли не столько материальные потери от холода, сколько психологические от русской зимы. Вчера ты ел сосиски и окучивал капусту где-нибудь в Баварии, а тебя отправили сюда. Как здесь жить, не говоря о том, чтобы воевать? Недаром подмечено, что Россия – это пропасть мироздания – здесь эдакий бермудский треугольник энергии и материи, черная дыра со своими законами и правилами.

Яков опять выругался и улыбнулся, выбрасывая резким привычным жестом окурок в окно.

– Красивые слова, Яков. Понять бы их еще, эти правила.

– Это не просто слова.

Он смачно сплюнул в открытое окно.

– В семидесятых в КГБ была особая программа, искали разные специфические излучения. Торсионные поля, к слову, придумали, чтобы скрыть утечки секретной информации.

– И к чему пришли? Выяснили, как Россия влияет на человека?

– До сих пор никто не знает. Центры были по всей Сибири, в европейской части. Есть даже байка, что нашли какие-то ритмы, колебания, которые просматривались сразу в радио-спектре, а потом, например, переходили в магнитное поле, а оттуда, предположим, еще куда-нибудь, в гравитацию, например. Смотрели эти темпы, изучали, закономерности искали, а потом все.

– Что случилось? Закрыли?

– Исчезли, все разом. Все лаборатории, центры, институты, все ученые и данные просто испарились. Тогда все кое-как списали на утечку мозгов заграницу, но это как всегда – отговорки.

– Прямо взяли и исчезли?

– Ага, полностью. Только колебания эти интересные, словно что-то большое, даже не большое, а какие-то огромные черви под землей ворочаются, шастают из того мира сюда и обратно. Гиблое дело эта Россия. Ничего, братка, покрутимся, повертимся, картин понапродаем и свалим за границу, там таких, как мы, любят.

Впереди на небольшом пригорке показались дома из посеревшего дерева, обнесенные все как один поломанным и таким же темно-серым забором. Общий вид деревни решительно не вселял никаких надежд. При взгляде на него создавалось впечатление, что если поехать на запад, то еще можно догнать батальон СС, который расправился с жителями за связи с партизанами.

– Приехали?

Яков посмотрел на карту на экране навигатора, на меня, а потом на деревню.

– Нет. Тут вообще никакой деревни не значится.

Дальше ехали в тишине. Чем ближе были дома, тем тяжелее становилось в плечах, в мысли закрадывались бесформенные жутковатые образы, а из машины не хотелось выходить. Небольшие покосившиеся домики как будто нависали многоэтажными небоскребами, давили и прибивали к земле. Что-то было здесь не так, я видел это, но не мог понять, словно смотришь на искомый предмет, но не осознаешь. Яков остановил машину, не доезжая до первого дома пары метров. Заглушил мотор.

– Яш, зачем мы остановились?

– Хочешь, поехали дальше. Ты знаешь, что это за деревня?

– Нет.

– Вот и я не знаю. Мы рядом с Селигером, тут дереву вырасти негде – везде дачи да имения братков и депутатов. Вот мы сейчас поедем не туда, а потом будешь ФСО объяснять, что картинами торгуешь, на УАЗике верхом.

После недолгих препираний мы покинули машину и пошли вдвоем. Если б не завывания ветра, вокруг стояла бы полнейшая тишина. Ни в одном доме не горело окно, не было слышно ни звука. Ни работающего телевизора, ни бряцанья тарелок, ни кашля. Ничего.

Вскоре я понял, почему пейзаж кажется таким странным – тут были обычные советские бетонные столбы электропередач, но стояли они словно покосившиеся кресты на кладбище – без проводов.

Совсем.

Ни на одном столбе не было ни одного провода.

В дома пока не заходили, общались жестами, а спустя десять минут оба встали как вкопанные. Навстречу точно по центру улочки шел старик с растрепанной косматой седой бородой в одних дырявых штаниках и в легкой белой засаленной рубашке. Глаза его были голубовато-белые, словно это глаза слепца, они источали нечеловеческую и даже не животную, а чужую, растительную радость. Дедушка прошел мимо незваных гостей, словно нас и не было.

– Постойте, постойте!

Яков догнал старика и положил свою увесистую руку ему на плечо. Старик повернулся, посмотрел на незнакомца и с очень странным акцентом сказал, запрокинув голову влево так, что еще немного, и он сломал бы себе шею:

– А ты ненашенский. Ненашенский ты.

Потом резко повернулся и пошел дальше по улице. Я на секунду отметил, что Яков моложе, больше и сильнее старика, но тот легко освободился от хватки.

– Херня какая-то, пошли, ты за руки, я допрашиваю.

Мы быстро обездвижили старика, я заломил ему руки за спину, но отметил, что он слишком жилистый, но странно жилистый, словно длинные сочные лианы под кожей не дают легко совладать с немощным телом.

– Тамошний есть и есть тутошний. Тамошний это когда помер, душа изошла семенами и разрослась