Бог, которому нужен врач - Владимир Дмитриевич Коваленко

напитке было явно что-то кроме полыни и шалфея. После прибавления алкоголя к разговору, последний совсем изменился, свернув из делового русла в неясную кавалькаду. Паша делился своими воззрениями на японский дзен-буддизм, Яков внимательно слушал, поджав под себя ноги, тем самым явив миру дырку на носке, в которую утекали пространство и время. На четвертой «рюмке» я начал плохо разбирать человеческую речь, звуки сливались в рычание, в голове начали стучать бубны и барабаны. На пятой рюмке язык перестал слушаться, поэтому вместо слов, я просто сидел, улыбаясь, и смотрел на Пашу, а он на Якова, а Яков, чье лицо перекосилось и расплылось, как будто нос и черты лица его перестали быть человеческими, уверенно вещал.

– Вот ты весь вечер посмеиваешься надо мной, над картинами, над художниками, а это же не смешно. На картинах стоит вся система, весь мир, вся власть. Образы и символы правят миром. Понимание мира обусловлено восприятием образа. Грубо говоря, весь мир состоит из картин, на которые смотрят миллионы глаз. Любые ваши мысли, воспоминания или надежды и мечты – это картины. Картины признанные, настоящие образы, воплощенные на холсте, выставленные в музее – самая надежная система власти, самая крепкая крепость. У человека нет ничего, кроме искусства – оно одно из самых человеческих явлений, именно искусство говорит человеку, кто он. Это зеркало, где вместо отражающей поверхности вам показывают позолоченных идолов, которым надо подчиняться. Есть явная подделка «Сальвадор Мунди» и есть всем известная «Мадонна», в чем между ними разница? На «Мадонну» всем указали как на шедевр, точно так же могут сделать и с «Сальвадором», а могут и не сделать. Глуповатый парень из гетто, этот Баския, был прекрасным примером, что любую чушь можно возвести в канон. Смысл искусств и музеев – показывать шудрам их место, подчинять и владеть, и больше ничего. С того самого момента, как шаман нарисовал на стене пещеры изображение животного-предка, которому в племени все должны поклоняться, это тянется до сих пор. Каждая картина – это идол, который говорит тебе: «Подчиняйся». А за каждым идолом кроется волосатая рука господ.

– Масоны?

– Масоны – это ширма, подставной бизнес для отмывания денег от братков и воротил, которые хотят попасть в высшее общество. В высшее общество можно попасть только по крови.

– Только не говори про евреев.

– А я и не говорю, я вообще ничего такого не сказал, давайте лучше еще выпьем.

Выпили еще и еще, после чего вся квартира Якова перекосилась и сжалась, как черная дыра. Я ходил по ней и чувствовал себя в калейдоскопе, а оказаться в калейдоскопе ни разу не весело, и я бродил по его кухне в поисках балкона и так устал, словно исходил почти всю египетскую пустыню в одиночку, отдуваясь за богоспасаемый народ. И когда совсем устал, я лег возле раковины и лакал воду из-под крана. Голос явился ко мне. Голос позвал меня. И я услышал голос, повиновался ему. И тогда путь на балкон оказался короток, буквально в два шага, в которые уместилась вся кухня эпохи Хрущёва.

На балконе Паша с Яковом курили и смеялись, дым вырывался наружу, превращаясь в ночные кучевые облака, из-за которых выглядывал полный диск луны, а на другой стороне двора умиротворенно дралась толпа забулдыг. На балконе валялись книги, инструменты, какой-то хлам, старые шины и куски трубы. Я обо что-то споткнулся, схватился рукой за трубу и упал на пол, как будто провалился в бетон и застрял в нем.

Пробел.

В голове покачивалось море. Я проснулся на лестничной площадке, а надо мной высилась девочка с игрушечной куклой, у которой волосы сделаны из соломы, девочка то смеялась, то плакала, а ее глаза были опустошены и обращались к бескрайним степям.

Русский Музей, а может, это был Рейксмузеум в Амстердаме… или… какой-то из музеев в Риме.

Мы были с братом на выставке икон шестнадцатого века. Я помню точно, что была выставка икон, со стен смотрели святые, во множестве своих исполнений смотрела Богоматерь со Спасителем, и Спаситель отдельно. Они, изображенные, вглядывались в людей, в самую их суть, в то, что сами святые переживут, как пережили своих создателей. А он рассказывал мне о значении Троицы, о Святом Духе, Иисусе из Назарета, об Андрее Рублеве, мы торчали в музее несколько часов точно.

На входе в зал возле турникетов располагалась крикливая бабушка, которая пыталась регулировать напор толпы желающих.

И там была девочка, которая смотрела так же, как смотрели святые. Там стояла девочка с отсутствующим взглядом.

Кажется, это какое-то расстройство, кажется, это аутизм.

Или как это называется?

Где я?

Где Паша?

А девочка надо мной смеялась, а потом плакала. И лишь когда она ушла, я встал, не с первого раза, но встал и пошел, поковылял по пространству, населенному серыми, легкими, словно сотканными из паутины, тенями, то и дело мимо проносились маски, пролетали личины и бело-черные лица.

Паша потерялся. Я выходил из подъезда с той самой трубой в руке, спотыкаясь почти на каждой ступеньке, а воняющий бомж хихикал надо мной, развалившись в куче порванных книг. И так мне стало обидно в этот момент, такая грусть и тоска взяла, что он смеет надо мной смеяться, этот бомж, опустившийся человек, не человек даже, а намек на человека, когда для меня, для культурного горожанина ситуация сложилась не лучшим образом, а мироздание утекает сквозь пальцы, он смеет насмехаться.

Я подошел и пнул его в бок, но он засмеялся еще сильнее, подергивая длинными жидкими усами, и показал неприличный жест, умиротворенно закрыв глаза, словно и не бомж вовсе, а я не человек с куском трубы.

Лежал он прямо под щитком, на котором были надписи: «Лёха козел», «Що 320» и чуть ниже «Ват Пхо».

И тогда вся злость мира забралась внутрь моего отрезка трубы. Я занес руку, чтобы опустить кусок металла на голову спящему, вложить исступление в удары и прикончить это животное, раздавить его, распластать прямо тут вонючего бомжа, от которого несло потом, перегаром и грязными носками. Никогда я не чувствовал такой власти, такой энергии, как сейчас.

Труба взлетела вверх, но вниз не опустилась.

Я занес трубу еще раз, она выскользнула из потной руки, упала мне на плечо, грохнулась на пол и покатилась по лестнице. И именно в этот момент я увидел.

Я узрел, как мир складывается из миллионов взглядов, о которых говорил Яков, увидел сотни квартир, домов, лиц, судеб, и словно понял всю боль на свете, а потом передо мной возник