Мифы о женщинах Средневековья. Регентши и трубадуры, пираты и еретички - Анастасия Андреевна Паламарчук

завершенной структурой. Однако реальность, как всегда, была сложнее. Первая сложность была связана с тем, что в нее не вписывались те горожане, которые не были знатными, но при этом и не являлись ремесленниками: купцы, торговцы, менялы, юристы и нотарии. Вторая сложность заключалась в том, что трехчастная модель, опирающаяся на социальные функции, классифицировала мужские занятия, а не женские.

Те, кто сражается (bellatores), те, кто молится (oratores), и те, кто трудится (laboratores). Миниатюра из рукописи, XIII в.

The British Library

Трехчастная модель подразумевала, что члены каждой из групп не только на протяжении всей жизни придерживаются одного и того же жизненного уклада, но и обладают характерными для своего статуса качествами, а также типичной внешностью. Тем, кто сражается, приписывали силу и агрессию, необходимые на войне; молящиеся были предрасположены к духовной жизни и интеллектуальной деятельности. Крестьяне же, работавшие на земле, неизменно изображались средневековыми авторами как низкорослые, смуглые и уродливые, склонные к предательству и не соблюдающие Господни заповеди. По мнению элиты, ум крестьян был столь же приземлен, как и их занятия, поэтому в средневековой литературе сельские жители становились объектами насмешек и героями всевозможных сатирических историй.

Но как же в эту трехчастную модель вписывались женщины? Проще всего было с монахинями: они, несомненно, являлись «молящимися». Статус остальных женщин определялся статусом их мужей или отцов, но характеристики, связывавшиеся с категориями «воюющих» и «трудящихся», переносились на них лишь отчасти. Поскольку невозможно было наделить знатных женщин яростью и силой, свойственными «воюющим» мужчинам, им предписывалось быть стойкими в добродетели и верными в любви. Крестьянки на страницах средневековых описаний были чуть менее безобразными, чем крестьяне-мужчины, что компенсировалось их повышенным либидо. Чрезмерная любвеобильность, плодовитость и развязность нравов крестьянок средневековые авторы-мужчины объясняли близостью последних к рождающей матери-земле. В средневековой поэзии мы нередко можем встретить истории о том, как рыцарь или студент ищет любовной благосклонности у миловидной поселянки. Нейдгарт фон Рейенталь (1180–1250), немецкий рыцарь-поэт, откровенно хвастался собственным успехом у крестьянских девушек. В одном из его стихотворений мы слышим такой диалог матери и легкомысленной дочери:

— Тебя, о дочь родная,

Одну ведь родила я,

Подумай о позоре,

Не бегай за парнями ты, не причиняй мне горя!

— Но он ведь тоже с ними.

Назвать мне стоит имя,

Его ты вспомнишь, верно:

Зовут его фон Рейенталь, и он мне мил безмерно.

Он все по мне вздыхает

И, знаешь, уверяет,

Что нет в баварском крае

Такой красавицы, как я[21].

Знатные господа, искавшие легких любовных побед, и сами нередко оказывались объектами сатиры. Первая в европейской истории пьеса, написанная не на религиозный сюжет, — «Игра о Робене и Марион» — показывает нам добродетельную, хотя и забавно-простоватую крестьянку Марион. Она искренне предана своему жениху — крестьянину Робену — и не согласна променять его на рыцаря, который прискакал к ней в буквальном смысле на белом коне.

Рыцарь

Скажи, пастушка дорогая,

Могла б ты рыцаря любить?

Марион

Скромней прошу вас, сударь, быть!

Я вовсе рыцарей не знаю.

Робена я предпочитаю

Всем людям. Любит он меня.

Ни одного не знаю дня,

Чтоб он ко мне не приходил,

Чтоб он мне сыру не носил.

Вот и сейчас его сырок

И хлеба небольшой кусок

Держу за пазухою я.

Рыцарь

Пастушка милая моя!

Не хочешь ли со мной вдвоем

По той поляночке верхом

проехать на моем коне?

Марион

Ваш, конь, признаться, страшен мне:

Того гляди, меня лягнет.

Робенов конь ногой не бьет,

Когда за ним иду у плуга.

Рыцарь

Пастушка, стань моей подругой,

Не откажи моим мольбам.

Марион

Ах, сударь, здесь не место вам!

Оставьте — вас прошу — меня,

Боюсь я вашего коня[22].

Суровая реальность, однако, была далека от идиллических сцен средневековой поэзии. Именно сельские жительницы были в средневековом обществе самой уязвимой и незащищенной группой населения. Их здоровье подрывал постоянный физический труд, они первыми страдали во время голода, так как хорошую еду должны были получать сначала мужчины-работники[23]. Наконец, крестьянки чаще всего становились жертвами насилия как со стороны односельчан, так и со стороны знати, в том числе и собственного сеньора или членов его семьи. Как уже отмечалось выше, насилие над женщиной считалось преступлением, однако сельские жительницы реже, чем все остальные, обращались в сеньориальные и церковные суды. Во-первых, многие просто-напросто не могли добраться до доступного трибунала из-за больших расстояний и опасностей на дорогах. Во-вторых — и это было главной сложностью не только для крестьянок, но и для горожанок, и даже для знатных дам, — доказать факт насилия было крайне сложно, если он не был отягощен тяжелыми телесными повреждениями и не привел к смерти. В наихудшем положении оказывались те женщины, для которых акт насилия привел к беременности. Согласно средневековым представлениям о женской физиологии, зачатие могло наступить лишь в том случае, когда мужчина и женщина вступали в связь по обоюдному согласию и женщина испытала телесное удовольствие. Парадоксальным образом в глазах правосудия и общества наступление беременности превращало несчастную женщину из жертвы преступления в преступницу — прелюбодейку[24]. Обвиненный ею мужчина, напротив, становился жертвой возведенной на него напраслины.

При этом в деревнях отношение к детям, зачатым или родившимся вне брака, было более терпимым, чем, например, в городе, ведь каждый выживший ребенок — дополнительная пара рук в хозяйстве. Ну а позор матери со временем забывался.

Разговор о положении крестьянок был бы неполным, если бы мы не коснулись одного из самых живучих мифов о Средневековье — праве первой брачной ночи (jus primae noctae, droit de cuissage).

Обсуждение этого явления европейцами началось в самом конце XVI века, а наиболее бурные дискуссии пришлись на XVIII столетие — век Просвещения. Историки и философы этой эпохи считали Средневековье эпохой варварства, религиозных предрассудков и бесправия низших слоев населения, угнетаемых жестокими феодалами. Право сеньора провести первую ночь после свадьбы с любой девушкой, муж которой находился