Зодиак. По следам зла - Андрей Залевский

Постепенно ажиотаж вокруг двойного убийства на Лейк-Херман-Роуд начал спадать. Пресса переключилась на другие новости — войну во Вьетнаме, протесты студентов, политические скандалы. В полицейском управлении папка с делом Фарадея и Дженсен переместилась с рабочего стола следователей в шкаф, в раздел «Нераскрытые преступления».

Правосудие оказалось бессильно. Ни детективы округа Солано, ни жители Бениши и Вальехо, запиравшие теперь двери на два оборота, даже не подозревали о масштабах надвигающейся катастрофы. Никто еще не понимал, что этой морозной декабрьской ночью на гравийной площадке зародился самый страшный феномен американской криминальной истории. Родился монстр, чье имя вскоре станет нарицательным, а шифры будут сводить с ума целые поколения криптоаналитиков.

Они думали, что это трагический, но изолированный инцидент. Ошибка резидента калифорнийской глубинки. Но хищник просто взял паузу. Он попробовал кровь, проверил свою систему, убедился в собственной безнаказанности и ушел в тень, чтобы подготовиться к следующему акту.

Зима 1968 года сменилась дождливой калифорнийской весной. Гравий на Лейк-Херман-Роуд давно оттаял, следы крови были смыты ливнями, а разбитое стекло «Рэмблера» исчезло под слоем пыли и грязи. Местная молодежь, обладающая короткой памятью и свойственной юности верой в собственное бессмертие, снова начала тайком приезжать на насосную станцию. Жизнь продолжала свой беспечный бег.

Затем наступило лето 1969 года.

Июль в Калифорнии обрушился на побережье тяжелой, удушающей жарой. Воздух плавился над асфальтом, заставляя горизонт дрожать и искажаться. Кондиционеры работали на пределе мощности, а горожане искали спасения у водоемов и в тенистых парках. Приближался День независимости — главный праздник страны, время фейерверков, барбекю и громкой музыки.

Но вместе с летним зноем, незаметно для всех, в долину вернулась и та самая первобытная, немотивированная тьма. Хищник, отдохнувший и поверивший в свою неуязвимость, снова почувствовал голод. Ему нужны были новые «рабы». И на этот раз он решил, что просто убивать ему уже недостаточно. Он хотел, чтобы мир не только содрогнулся от ужаса, но и услышал его голос.

Глава 7. Шум петард

Четвертое июля тысяча девятьсот шестьдесят девятого года обрушилось на Северную Калифорнию невыносимым, удушающим зноем. Зима, заморозившая кровь на Лейк-Херман-Роуд полгода назад, казалась теперь сюрреалистичным вымыслом, чьей-то чужой, давно забытой историей. Лето диктовало свои безжалостные условия. Днем температура в Вальехо перевалила за девяносто градусов по Фаренгейту, и даже с наступлением темноты город не получил желанной прохлады. Асфальт, раскалившийся за день под прямыми солнечными лучами, теперь медленно и неохотно отдавал накопленный жар, превращая улицы в подобие гигантской конвекционной печи.

Воздух был густым, неподвижным и тяжелым. В нем не было ни единого намека на спасительный бриз со стороны залива Сан-Пабло. Но главной характеристикой этой ночи была не температура. Главным был звук.

День независимости США — это праздник, который по своей природе не терпит тишины. Для Вальехо, города с сильными военными традициями и расположенной неподалеку верфью ВМС на Мар-Айленде, четвертое июля всегда было синонимом санкционированного хаоса. С самого утра и до глубокой ночи звуковой ландшафт округа Солано представлял собой непрерывную канонаду.

Официальные муниципальные салюты отгремели, раскрасив небо над заливом яркими вспышками стронция и бария, но настоящий, стихийный праздник продолжался на земле. Подростки и взрослые жгли пиротехнику на задних дворах, пустырях и парковках. Воздух пропитался едким, кислым запахом сгоревшего пороха, серы и горелой бумаги.

Вдалеке то и дело ухали тяжелые самодельные бомбочки. Ближе, на соседних улицах, трещали китайские петарды, сливаясь в длинные, пулеметные очереди. Визжали взлетающие ракетницы, глухо хлопали «вишневые бомбы», способные разнести в щепки почтовый ящик. Этот акустический фон был вездесущим. Он давил на барабанные перепонки, притуплял бдительность и заставлял нервную систему адаптироваться к постоянным резким звукам.

Взрывы петард вплетались в ткань калифорнийской ночи, создавая идеальный, безупречный звуковой камуфляж. В такую ночь звук пистолетного выстрела не вызвал бы ни паники, ни подозрения. Он просто растворился бы в тысячах других хлопков, оставшись незамеченным ни полицией, ни случайными прохожими.

Хищник, затаившийся в тени, не мог выбрать более удачного времени.

В нескольких милях от центра Вальехо, вдали от главных торжеств, располагался муниципальный парк Блу-Рок-Спрингс. Днем это было популярное место семейного отдыха с ухоженным полем для гольфа, искусственным озером и столами для пикника. Но ночью парк преображался. Окруженный темными холмами, поросшими эвкалиптами и сухим кустарником, он превращался в изолированный остров.

Парковка Блу-Рок-Спрингс, представлявшая собой обширный заасфальтированный прямоугольник, окаймленный деревянными столбиками, пользовалась у местной молодежи такой же репутацией, как и насосная станция на Лейк-Херман-Роуд. Это была очередная «аллея влюбленных», скрытая от родительских глаз. И она находилась всего в двух милях от места, где в декабре были расстреляны Дэвид Фарадей и Бетти Лу Дженсен.

Стрелки часов неумолимо приближались к полуночи. Праздничная пятница плавно перетекала в субботу, пятое июля.

На обширной, тускло освещенной редкими фонарями парковке Блу-Рок-Спрингс стоял одинокий автомобиль. Это был Chevrolet Corvair 1963 года выпуска, окрашенный в приглушенный коричневый цвет. Машина имела характерный, узнаваемый силуэт: заднее расположение двигателя, отсутствие традиционной решетки радиатора спереди и покатая крыша. Двигатель был заглушен, фары погашены.

Внутри Corvair находились двое.

За рулем сидела двадцатидвухлетняя Дарлин Феррин. Яркая, жизнерадостная брюнетка, пользовавшаяся популярностью в городе. Она работала официанткой в ресторане Terry's, была замужем и воспитывала маленького ребенка. Ее жизнь казалась со стороны обычной американской рутиной, но внутри этого брака и этой жизни копились усталость и напряжение, требовавшие хотя бы кратковременного бегства. Дарлин любила внимание, любила автомобили и любила ночные поездки, дававшие иллюзию свободы.

На пассажирском сиденье рядом с ней находился Майкл Мажо. Ему было девятнадцать лет. И в этот момент, запертый в душном салоне нагретого за день автомобиля, он испытывал физиологический и психологический дискомфорт такой силы, что тот граничил с пыткой.

Майкл страдал от глубокой, всепоглощающей неуверенности в себе. Его главным комплексом было собственное тело. Природа наградила его экстремальной, болезненной худобой. В эпоху, когда идеалом мужской красоты считались мускулистые герои боевиков и крепкие спортсмены, Майкл выглядел как подросток, не до конца сформировавшийся физически. Его руки казались ему слишком тонкими, плечи — узкими, а ноги — похожими на спички. Эта дисморфофобия, искаженное восприятие собственного тела, стала его личной тюрьмой.

Чтобы скрыть свою худобу, чтобы казаться крупнее, солиднее и мужественнее в глазах окружающих — и особенно в глазах привлекательной, взрослой Дарлин, которая нравилась ему, — Майкл прибег к отчаянной, граничащей с безумием уловке.

В эту ночь, когда температура воздуха снаружи даже в полночь