Зодиак. По следам зла - Андрей Залевский

ростом около пяти футов восьми дюймов (примерно 173 сантиметра) и весом под двести фунтов (около 90 килограммов). Лицо было круглым, мясистым. Волосы — светло-каштановые или блондинистые, коротко стриженные, вьющиеся, зачесанные назад. На нем не было очков. Одет он был в обычную темную куртку и светлые брюки. Никакого маскарада. Никаких зловещих атрибутов.

Он выглядел абсолютно нормально. Как механик с соседней станции техобслуживания. Как продавец в хозяйственном магазине. Как случайный прохожий, которого вы забудете через секунду после того, как пройдете мимо.

Именно эта пугающая, серая нормальность делала его идеальным хищником. Он не выделялся из толпы. Он был никем. Человеком без свойств, чье внутреннее безумие не имело никаких внешних проявлений вплоть до того момента, пока он не нажимал на спусковой крючок. Полиция записала показания. Впервые у невидимого призрака появились рост, вес и цвет волос.

Тем временем, пока врачи боролись за жизнь Майкла, а полицейские осматривали залитый кровью Corvair на парковке Блу-Рок-Спрингс, на другом конце города разворачивалась сцена, навсегда изменившая ход криминалистики.

В полицейском управлении Вальехо царила рабочая, изматывающая суета. Праздничная ночь Четвертого июля всегда была головной болью для диспетчеров. Линии разрывались от жалоб на шум, фейерверки, пьяные драки и мелкие хулиганства.

За пультом коммутатора сидела двадцатишестилетняя Нэнси Словер. Она отработала уже почти половину своей ночной смены. В наушниках постоянно стоял треск статических помех и возмущенные голоса добропорядочных граждан, требующих приструнить соседских подростков. Воздух в диспетчерской был прокурен и пах остывшим кофе.

Настенные часы показывали 00:40. С момента расстрела на парковке прошло ровно сорок минут.

На пульте замигала очередная лампочка входящего вызова. Нэнси, привычным, доведенным до автоматизма движением, щелкнула тумблером и поднесла микрофон к губам: — Полиция Вальехо. Чем могу помочь?

Она ожидала услышать очередную жалобу на громкую музыку или взрыв петарды у почтового ящика.

Но на другом конце провода повисла пауза.

В этой паузе не было паники, тяжелого дыхания убегающей жертвы или пьяного сумбура. Это была тишина абсолютного, расчетливого контроля. На фоне этой тишины не было слышно ни шума проезжающих машин, ни музыки. Лишь легкий, едва уловимый гул телефонной будки-автомата.

Затем голос заговорил.

Нэнси Словер почувствовала, как по ее спине, несмотря на духоту в помещении, пробежал ледяной холод. Она работала диспетчером достаточно долго, чтобы научиться читать психоэмоциональное состояние звонящего по первым нотам его голоса. Люди в состоянии стресса говорят быстро, срываются на высокие частоты, проглатывают окончания. Люди в ярости кричат.

Но этот голос был лишен любых человеческих эмоций. Он был зрелым, низким, монотонным и ровным. Он звучал так, словно человек читал заранее подготовленный текст по бумажке, тщательно выговаривая каждое слово, но при этом с каким-то издевательским, тягучим ритмом. В нем чувствовалась невероятная, отвратительная надменность.

Голос не стал здороваться. Он начал прямолинейно, с хирургической сухостью: — I want to report a double murder. (Я хочу сообщить о двойном убийстве).

Нэнси замерла. Ее пальцы, держащие ручку над журналом вызовов, напряглись. В диспетчерскую уже поступила информация о стрельбе в Блу-Рок-Спрингс, наряды были там, но детали еще не были известны широкой публике.

— If you will go one mile east on Columbus Parkway to the public park, you will find kids in a brown car... (Если вы проедете одну милю на восток по Коламбус-Паркуэй до общественного парка, вы найдете подростков в коричневой машине...)

Голос продолжал чеканить слова, соблюдая идеальную, искусственную интонацию. Это было похоже на то, как диктор радио зачитывает сводку погоды. Нэнси пыталась вставить слово, чтобы задать стандартные вопросы протокола: «Где вы находитесь? Назовите ваше имя!», но мужчина на другом конце провода полностью игнорировал ее. Он говорил поверх ее слов, не позволяя перебить свой монолог. Он звонил не для диалога. Он звонил, чтобы задекларировать свою власть.

— ...They were shot with a nine-millimeter Luger. (...Они были застрелены из девятимиллиметрового Люгера).

Нэнси судорожно записывала информацию. Девять миллиметров. Люгер. Калибр и марка оружия — такие детали мог знать только тот, кто нажимал на курок. Убийца сам звонил в полицию. Он бросал им вызов.

Она лихорадочно подала знак дежурному офицеру, пытаясь жестами показать, что ей нужен трассировщик. Нужно было отследить звонок. По правилам того времени отслеживание звонка с таксофона занимало драгоценные минуты. Оператору телефонной станции нужно было физически переключить линии, чтобы определить источник сигнала.

Она снова попыталась заговорить с ним, попыталась спровоцировать его на эмоцию, удержать на линии. Но голос оставался глух. Он приблизился к кульминации своего послания. Тому самому моменту, ради которого он ждал полгода.

Из динамика наушников Нэнси Словер донеслась следующая фраза. Фраза, которая связала разрозненные акты насилия в единый, непрерывный кошмар.

— I also killed those kids last year. (Я также убил тех подростков в прошлом году).

Дыхание Нэнси перехватило.

Лейк-Херман-Роуд. Дэвид Фарадей и Бетти Лу Дженсен. Декабрь 1968 года. Дело, которое зашло в тупик, которое местная полиция пыталась списать на наркотики или подростковую ревность. Никто и никогда не связывал декабрьское убийство на гравийной дороге с сегодняшним расстрелом на парковке. Разные места, разный калибр оружия (.22 против 9 мм), разные обстоятельства.

Но человек на другом конце провода только что одним предложением разрушил все полицейские теории. Он взял на себя ответственность за оба преступления. Он доказал, что система правосудия была слепа. Они искали мотив там, где его не существовало. Они искали ревнивцев, а столкнулись с серийным хищником, для которого убийство было лишь средством коммуникации с миром.

Он не был подростком. Он не был наркодилером. Он был взрослым мужчиной, который охотился на людей ради спорта и ощущения собственного превосходства.

Нэнси открыла рот, чтобы задать вопрос, но не успела.

Сказав главное, голос в трубке изменил интонацию. Монотонность внезапно сменилась издевательской, зловещей театральностью. Человек на том конце провода, наслаждаясь произведенным эффектом, произнес последнее слово. Он не просто сказал его, он растянул его, смакуя каждую букву, словно актер, закрывающий занавес в конце кровавой пьесы.

— Gooooooddddbbyeeeee... (Прощааааайте...)

Это слово прозвучало как шипение змеи. Медленно. Протяжно. Наполнено абсолютным презрением к тем, кто должен был защищать закон.

Затем раздался сухой, металлический щелчок. Гудки отбоя ударили по ушам Нэнси монотонным, безжизненным ритмом.

Он повесил трубку.

Нэнси Словер сорвала с себя наушники. Ее руки дрожали. В диспетчерской стояла напряженная тишина, контрастирующая с суетой остальных помещений полицейского участка.

Позже техники телефонной компании установят, откуда был совершен этот звонок. Убийца звонил из уличного таксофона, расположенного на бензоколонке на пересечении Спрингс-Роуд и Туолумни-Стрит. Полицейский участок Вальехо находился всего