Победитель на суше и на море Констанций Август - Андрей Валерьевич Банников

чтобы воспрепятствовать пицензам перейти реку по льду. Император вступил с сарматами в переговоры. Те выразили притворное согласие занять любые земли на римской территории, которые им будут указаны, и нести все податные повинности. Констанций с радостью согласился с этим предложением. «Побуждало его к тому корыстолюбие, — пишет Аммиан Марцеллин, — которое раздувала шайка льстецов, усиленно напевавших ему в уши, что он, успокоив внешнее волнение и водворив повсюду мир, приобретет много людей, готовых лично нести военную службу, и получит возможность набирать сильных рекрутов, провинциальное же население охотно будет откупаться от личной службы деньгами. Такого рода расчет не раз ввергал в тяжкие бедствия римское государство»[196].

Как бы то ни было, Констанций решил встретиться с сарматами близ Ациминка[197]. Здесь был сооружен трибунал (помост), а на реке было размещено несколько кораблей с легионерами на борту, которые должны были напасть на варваров, если бы те замыслили какую-нибудь хитрость.

Принятые предосторожности оказались не лишними.

Еще до того, как Констанций обратился с речью к собравшимся сарматам, один из них бросил свой сапог в императорский трибунал и закричал: «Мара, мара!», что на сарматском языке означало «смерть». Это был условный сигнал, по которому варвары бросились на императора. Произошла беспорядочная схватка. Констанцию удалось спастись, вскочив на коня и умчавшись с поля боя. Несколько его телохранителей погибли, его сиденье с золотой подушкой было захвачено варварами. Узнав о произошедшем, солдаты бросились со всех сторон на варваров и всех их беспощадно перебили[198].

Приняв необходимые меры для укрепления границ, в конце мая Констанций прибыл в Сирмий. Здесь он отдал все необходимые распоряжения и поспешил в Константинополь: на Востоке снова разгорелся пожар войны с персами, в пламени которого одна за другой римские пограничные крепости гибли вместе с защищавшими их гарнизонами.

.......................

Cарматские воины,

согласно описанию Аммиана Марцеллина.

Рис. И. В. Кирсанова

Сарматские воины. Реконструкции на основе

археологических источников.

Рис. И. В. Кирсанова

Император Констанций II ведет плененного сармата.

Изображение на золотом солиде, символизирующее его победу в войне с сарматами-лимигантами (358–360 гг.). Киев, Музей исторических драгоценностей Украины.

Прорисовка И. В. Кирсанова

Вечный город

По религиозным взглядам Констанций был убежденным арианином и в первые годы правления настойчиво преследовал приверженцев других христианских конфессий, прежде всего ортодоксов. Однако с 346 г., уступая давлению брата, Констанций предоставил ортодоксам перемирие, что не означало смену его религиозной ориентации.

Приверженность Констанция арианству укрепилась еще более после того, как арианский епископ Мурсы Валент предсказал ему победу в предстоящем столкновении с войсками Магненция. Поэтому, став единственным августом, Констанций сразу же объявил о своем желании объединить Церковь вокруг арианских постулатов.

В конце 356 г. союз, как кажется, был реализован. Однако Церковь добилась от императора серьезной уступки. Епископы были освобождены оттого, чтобы судиться перед государственными трибуналами; их могли судить только трибуналы епископов (355 г.). Наконец закон 356 г., адресованный папе Феликсу, подтвердил все иммунитеты, которые Констанций предоставил духовенству с 343 г.[199]

Но год, ставший свидетелем восстановления единства христианской Церкви, также стал годом, когда император с новой силой начал борьбу с язычеством, издав несколько законов, которые, по сути, запрещали поклонение богам.

Необычным в этой ситуации представляется то, что еще в 355 г. Констанций предписал сенату Константинополя ввести в свой состав философа Фемистия, «пророка древних мудрецов», и объявил о желании видеть, что философия «воссияла во всем мире». Это письмо императора датируется первым сентября. Фемистий ответил, что настоящий философ — это государь[200]. Удивительный диалог, если учесть, что в следующие годы Констанций примет в отношении язычества фанатичные решения.

Уже 19 февраля Констанций запретил языческий культ: «Мы постановляем смертную казнь для тех, кто изобличен в жертвоприношениях или почитании идолов»[201]. Законом от 1 декабря Констанций уточняет: «Мы решили, чтобы во всех местах храмы были немедленно закрыты, чтобы доступ туда был закрыт, с тем, чтобы погибшие люди не имели более возможности грешить. Пусть нарушитель будет поражен карающим мечом!»[202]

Официальный языческий культ всегда был сопряжен с деятельностью колдунов и предсказателей, активность которых казалась подозрительной как суеверному императору, так и его современникам, боявшимся эффективности этих таинственных ритуалов. Именно против адептов таких практик был направлен закон от 4 декабря 356 г., грозивший смертью всем тем, кто дерзнет магическими уловками «потрясать элементы» и помогать злодеям избавиться от своих врагов. Наконец закон от 25 января 357 г. запрещал любое гадание. «Пусть авгуры и предсказатели, — требует Констанций, — прекратят свое греховное ремесло, [...] чтобы любопытство узнать будущее исчезло навсегда. Карающий меч да обрушится на голову непокорного».

Однако, когда в конце апреля 357 г.[203] Констанций прибыл в Рим, то все величие язычества внезапно раскрылось перед ним, и, онемев от восторга, он забыл о «карающем мече», которым так исступленно размахивал до этого момента.

За пять лет пребывания в Северной Италии император ни разу не посетил древнюю столицу Империи. Наконец, он почувствовал необходимость сделать это, «чтобы после гибели Магненция справить триумф над римской кровью, не принимая никакого титула», — как саркастически пишет Аммиан. Император прибыл с великолепной армией, «как бы желая устрашить Евфрат и Рейн видом оружия»[204], но все это пышное военное снаряжение, которое привело бы в восторг современников Траяна, не понравилось их выродившимся потомкам.

Когда Констанций приближался к Риму, навстречу ему с приветствиями вышли римские сенаторы, которые несли восковые маски (imagines) своих предков. Констанций, который думал поразить население Города пышностью сопровождающей его процессии, сам оказался потрясенным, когда его взорам предстала пестрая, разноплеменная толпа римского народа. Император простодушно удивлялся тому, с какой быстротой в Рим собрались люди со всех концов земли, чтобы поприветствовать его.

Констанций въехал в столицу мира, блистая как солнце, неподвижно восседая на золотой колеснице, украшенной драгоценными камнями, переливавшимися в лучах света всеми цветами радуги. Впереди колесницы шли две шеренги знаменосцев; за ней — остальные войска. Во главе колонны — драконарии, которые несли драконов — штандарты в виде змей. Порывы ветра врывались в зиявшие бронзовые пасти драконов и со свистом вырывались наружу. Поэтому казалось, что драконы в ярости шипят и бьют в воздухе матерчатыми пурпурными хвостами. Далее шли пехотинцы в блиставших на солнце доспехах и шлемах с султанами, а за ними полностью закованные в броню всадники-катафракты, напоминавшие «статуи, изваянные рукой Праксителя»[205].

В курии Констанций обратился