Победитель на суше и на море Констанций Август - Андрей Валерьевич Банников

если захочешь, друг; но твою жадность, никогда не убывающую и все ширящуюся, жестоко порицаю. Ты требуешь Месопотамию как свою собственность, а также и Армению, и советуешь отнять от живого тела некоторые его части, чтобы тем обеспечить его благополучие на последующее время. Этот совет лучше сразу отклонить, чем поддерживать его согласием в какой-либо форме. Узнай поэтому истину без всякой хитрой притаенности, в прозрачной ее чистоте, истину, которую нельзя запугать никакими пустыми угрозами. Мой префект претория, полагая, что он предпринимает дело, направленное к общему благополучию, завел без моего ведома с твоим полководцем через каких-то людей низкого состояния речи о мире. Я не отказываюсь и не отвергаю мира, только бы он был почетный и благородный и ни в каком отношении не ронял ни моей чести, ни моего величия. В ту пору, когда волны зависти, не раз воздымавшиеся на меня, умиротворены целым рядом моих подвигов, когда по уничтожении тиранов весь римский мир повинуется мне, нелепо и бессмысленно было бы отрекаться от того, что я долго сохранял нерушимым, когда еще правил только в восточных областях. Так пусть же прекратятся запугивания, с которыми подступают к нам по обычаю. Ведь не может быть сомнения в том, что иной раз мы не из трусости, а по чувству самообладания вели скорее оборонительную, чем наступательную войну. А когда нас задевают, то мы отстаиваем наше достояние с мужественным воодушевлением доброго дела. По опыту и из истории мы знаем, что лишь изредка в некоторых битвах колебалось римское дело, но конечный исход войн никогда не оказывался в ущерб для римлян»[219].

Как и следовало ожидать в подобной ситуации, Констанций настаивал на том, что предложение начать мирные переговоры принадлежит не ему, а префекту Музониану, действовавшему якобы исключительно по собственной инициативе.

Этот ответ 20 марта был вручен Нарсею. Несмотря на неудачный исход первого раунда переговоров, спустя пять дней после отъезда персидского посольства Констанций отправил в Персию новую миссию, в состав которой входили Спектат, комит Проспер и философ Евстафий. Последний был выбран по совету Музониана — наглядная демонстрация того, что префект действовал в соответствии с указанием императора.

Посольство должно было передать шахиншаху письмо и подарки императора и предложить мирный договор на условиях сохранения статус-кво. Вместе с этим римским посланцам было предписано всеми способами задержать военные приготовления персов, чтобы дать время укрепить оборону месопотамских провинций[220].

Посольство прибыло в Ктесифон в начале мая 358 г. Твердо придерживаясь полученных инструкций, послы настаивали на том, чтобы при заключении мира не поднимался вопрос о положении Месопотамии и Армении. Однако Шапур не хотел и слышать об этом и грозил продолжением войны. Посольство пробыло в Ктесифоне достаточно долго, но в конечном итоге вынуждено было покинуть персидскую столицу, так ничего и не добившись. 10 июня оно было уже в Антиохии, а 10 июля — в Сирмии, где доложило Констанцию, возвратившемуся из победоносной кампании против сарматов, о результатах (или, скорее, об отсутствии таковых) своей встречи с шахиншахом. Несмотря на этот явный дипломатический провал, Констанций снарядил новое посольство, в состав которого вошли комит Луциллиан и нотарий Прокопий[221]. Верил ли император, что им удастся убедить Шапура заключить мир, или же он надеялся оттянуть начало очередной фазы активных военных действий, неизбежность которой стала уже очевидна? А может, Констанций просто хотел через своих посланцев, по совместительству выполнявших роль шпионов, получать оперативную информацию о намерениях врага[222]? Хотя Луциллиану и Прокопию не удалось ни заключить мира, ни отсрочить войну, но с последней задачей они справились вполне успешно.

В июне 359 г. Констанций получил тревожное известие с восточной границы: Шапур со всеми своими силами, а также контингентами союзных царей переправился через Евфрат и вступил в пределы римской Месопотамии[223]. Так начался новый период Персидской войны, отраженный, в отличие от предыдущего, достаточно подробно в сочинениях римских историков, среди которых были не только современники, но и участники произошедших событий.

В соответствии с традицией, начало которой положили греки, причину военных неудач принято видеть в чрезмерном численном превосходстве противника, а еще более — в злокозненности отдельных лиц, которые, движимые личными интересами (как правило, из банальных корыстных побуждений), предают свое отечество и переходят на сторону врага, сообщая ему стратегически важную информацию. В этом отношении вторжение Шапура в 359 г. соответствует всем канонам античной историографии.

Роль Эфиальта[224] на этот раз была уготована Антонину из Нисибиса[225], который был сначала купцом, затем счетоводом при дуксе Месопотамии, а потом поступил на военную службу в качестве протектора. Он был достаточно известным человеком, но, взяв деньги в долг у могущественных и высокопоставленных лиц, не смог с ними расплатиться. Понимая, что дело в суде он все равно проиграет (ведь судьи, как сообщает Аммиан, «склонны оказывать покровительство влиятельным людям»), Антонин согласился признать себя должным ту сумму, которая, по соглашению с кредиторами, была внесена в казначейские книги. Оказавшись в безвыходной ситуации, несчастный протектор задумал спастись, совершив государственную измену. Прекрасно владея греческим и латинским языками, Антонин стал повсюду собирать секретные сведения, касавшиеся расположения и численности римских войск, инструкций, которые были у них на случай начала военных действий, имевшихся запасов продовольствия и снаряжения. Между тем приближался срок уплаты долга, и государственный казначей[226] начал проявлять неделикатную настойчивость. Поэтому Антонин не стал долее откладывать выполнение своего плана. Чтобы не вызвать ни у кого подозрения, он купил на самой границе, на берегу Тигра, именьице, которое мог посещать со всей многочисленной родней. На самом же деле через друзей, умевших хорошо плавать, изменник вступил в переговоры с Тамсапором, с которым он уже успел наладить сношения ранее. Когда договоренность была достигнута, персидский полководец послал на римскую сторону отряд своих людей, с помощью которых Антонин погрузил на лодки семью, родственников и все то, что хотел забрать из имущества, и в начале ночи переправился на персидскую территорию.

Тамсапор отправил Антонина к царю, который встретил его если не с распростертыми объятиями, то, по крайней мере, весьма радушно. Перебежчику было даже предоставлено почетное право носить тиару — честь, позволявшая ему участвовать в царском столе, присутствовать на проводившихся царем совещаниях и высказывать при этом свое мнение. «И он не при помощи шестов и канатов, как говорится, то есть не какими-нибудь обходными путями, а на всех парусах понесся против своего отечества и стал разжигать царя»[227]. Предоставив персам собранные им сведения, Антонин убеждал Шапура не медлить с вторжением,