Победитель на суше и на море Констанций Август - Андрей Валерьевич Банников

с несколькими приветственными словами к сенату. Потом он вышел к народу и с высоты трибунала произнес приветственную речь, после чего под восторженные крики толпы (доставившие ему немалое удовольствие) император направился во дворец.

В течение последующих дней Констанция часто видели в императорской ложе, которая возвышалась в большом цирке, где он устраивал для народа конские ристания. Не меньше времени император уделял осмотру достопримечательностей Вечного Города, расположенных на семи холмах, на равнине и в предместье. В сопровождении сенаторов Констанций ходил по празднично украшенным улицам, восхищаясь храмами и читая на их фронтонах имена богов.

Констанций был поражен увиденным настолько, что был не в состоянии этого скрыть. По его собственному признанию, великолепие, открывшееся ему, намного превосходило все то, что он видел раньше. Придя на Форум Траяна, Констанций остолбенел от изумления и признался, что не питает ни малейшей надежды возвести что-либо подобное. А сопровождавший его царевич Хормизд[206] на вопрос, что он думает о Риме, ответил будто бы, что ему понравилось, что люди здесь смертны, как и везде[207].

Эти экскурсии по языческому Риму определенно компенсировались паломничеством к могилам апостолов. Однако свидетельств о них до нас не сохранилось. Возможно, Констанций также вступил в контакт с наиболее известными преподавателями Римского университета, грамматиком Донатом, имевшим ранг сенатора, и философом-платоником Марием Викторином, недавний переход которого в христианство наделал много шума[208].

Кажется определенным, что посещение Констанцием Рима стало (или могло стать) отправной точкой для сближения императора и сената. Констанций сам назначил крупных римских нобилей жрецами. Таким образом, он выполнил свою задачу как великого понтифика.

Казалось, что в Риме начнется языческий ренессанс, почвой для которого станет толерантность государя. И действительно после пребывания Констанция в Риме серия законов против язычества неожиданно оборвалась. Можно лишь процитировать закон июля 357 г., направленный против сановников двора, которые консультируются с предсказателями. Уличенные в подобном преступлении должны были подвергнуться пытке[209]. Создавалось впечатление, что языческое прошлое, внезапно явясь во всей своей славе, заставило христианского императора усомниться в своей религиозной доктрине.

Предатели и герои

Хотя обстоятельства долгое время не позволяли Констанцию вернуться на «восточный фронт», он не терял из поля зрения ситуацию, складывавшуюся на римско-персидской границе. Оратор Фемистий утверждает, что император заставил персов просить мира[210], однако в действительности инициатива проведения переговоров исходила от самого Констанция, желавшего избежать активизации военных действий в Месопотамии до того момента, пока ему не удастся установить прочный мир на Дунае.

В 355 г. на восточную границу был отправлен Клематий — один из секретных агентов по особым поручениям*, который должен был наблюдать за передвижениями персидских войск. Клематий отметил, что персы перемещаются в направлении римской территории, о чем уведомил сначала префекта претория Флавия Стратегия Музониана[211], а затем уже из Антиохии отправил эти данные в императорскую ставку.

Вероятно, приблизительно в то же самое время Музониан, действуя совместно с дуксом* Месопотамии Кассианом, получил через своих «умелых и ловких в обмане»[212] шпионов, достоверную информацию о том, что происходит на самых дальних окраинах Персидского царства. Эти соглядатаи сообщили ему, что Шапур несет большие потери в людях и с трудом отражает нападения враждебных племен.

Все поступившие с восточных рубежей сведения были обсуждены в консистории*. После чего было принято решение отправить для ведения переговоров нотария* Спектата — племянника ритора Либания; Спектат непосредственно зависел от императора и был главным лицом, представлявшим на переговорах римскую сторону[213].

Одновременно с миссией Спектата Музониан должен был вступить в тайные переговоры с кем-нибудь из персидских сатрапов, командовавших в пограничных провинциях, и убедить его написать шахиншаху письмо, в котором советовал бы заключить с римлянами мир. Эта двойная стратегия позволяла Констанцию не прерывать переговорный процесс даже в случае, если на официальном уровне не будет достигнуто никаких положительных результатов. Вместе с тем, если бы Музониану сопутствовал успех, то император поддержал бы его демарш, но при неблагоприятном исходе участие главы государства осталось бы в тени и его личный престиж не пострадал бы.

Музониан поручил Кассиану вступить в тайные переговоры с сатрапом Тамсапором, который в звании командующего охранял всю территорию, лежавшую на персидском берегу Тигра[214]. Кассиан отправил нескольких солдат, которые стали подстрекать персидского военачальника обратиться к царю с советом заключить с императором мир и, обезопасив себя на западных рубежах, обратить все силы на борьбу с племенами, атаковавшими Персидскую державу.

Однако итоге эта тонкая дипломатическая игра, спланированная Констанцием, не имела успеха. Скорее даже напротив: персы увидели во всех действиях римлян явное проявление их слабости. Подобная мысль зародилась уже в голове Тамсапора, который в письме своему повелителю сообщал, что подавленный тяжелыми войнами Констанций просит о заключении мира[215].

В начале марта[216] 358 г. в Сирмий прибыло персидское посольство во главе с военачальником Нарсеем, вручившее императору письмо шахиншаха. Этот документ Аммиан приводит целиком. Присутствие в его тексте обычных формул, которые персидские цари использовали при обращении, свидетельствует в пользу высокой степени его аутентичности, хотя, несомненно, что римский историк подверг его частичной переработке. Послание царя проникнуто гордым осознанием своей силы и нежеланием идти на какие-либо компромиссы ради прекращения войны и отказываться от политики, проводившейся первыми Сасанидами. Шапур напоминает, что его «предки» владели землями вплоть до границ Македонии, и требует возвращения Армении и месопотамских провинций, которые были «коварно отняты» у его деда. Заканчивается письмо словами, в которых звучит уже неприкрытая угроза: «Во всяком случае, я тебе заявляю: если это мое посольство вернется без всякого результата, то по окончании времени зимнего отдыха я поспешу со всей возможной быстротой выступить против тебя со всеми своими силами и буду питать надежду на успех в уверенности в своем счастье и сознании справедливости предлагаемых мною условий»[217].

Снисходительный и в чем-то даже презрительный тон письма шахиншаха был настолько резким, что Нарсей попытался смягчить его смысл[218]. Тональность письма была тревожным симптомом, указывающим на то, что Шапур ощущал себя достаточно сильным, чтобы навязывать римлянам на переговорах свои условия. Это значило только одно: царь надеется в скором времени обустроить дела на восточных рубежах своей державы и возобновить наступление на Месопотамию.

В консистории долго обсуждали, какой должен быть дан ответ на «наглые» требования шахиншаха, пока наконец не был составлен документ следующего содержания: «Я, Победитель на суше и на море, Констанций, Август вовеки, шлю привет моему брату царю Сапору.

Приветствую твое благополучие, как будущий твой,