Ученый, зодчий, каменщик (Ю. П. Спегальский) - Валентин Александрович Булкин

после досконального исследования памятника в натуре и выявления его первоначальных форм, после того как выделены различные позднейшие напластования и созданы предпосылки для реконструкции памятника на главных этапах его строительной истории.

Ю. П. Спегальский, приступив к изучению древнепсковского зодчества, прекрасно отдавал себе отчет в методических недостатках работ своих предшественников.

«В сущности понять и по достоинству оценить древнепсковскую архитектуру только и можно в том случае, если рассматривать ее как результат архитектурного творчества каменщиков. Только такая точка зрения позволяет обнаружить реальные корни архитектурных приемов, применявшихся псковскими зодчими, и установить последовательность развития этих приемов».[1]

Постигнуть живой процесс творчества старых мастеров, понять их строительный метод и, шире, — образ мыслей, отражавший «идеологию и психологию трудящихся масс», — вот невероятно сложная, но вместе с тем и неизбежная задача, без решения которой невозможно раскрыть черты национального своеобразия в архитектуре. Только на этой основе возможно и выявление местной псковской оригинальности в архитектуре. Построенные псковскими мастерами здания, по убеждению Спегальского, — не просто исторические реликвии, «это памятники творчества русского народа, творчества простых русских трудовых людей, сумевших не только глубоко освоить технику строительного дела, но развить, не утерять в водовороте жизни народные черты своего архитектурного таланта, оживить эту технику своим самобытным умом, внести в применение этой техники свое отношение к жизни, свой талант и мудрость».

Когда говорят и пишут об архитектуре Древней Руси, то очень часто употребляют термин «школа». Так, на страницах научных и популярных изданий фигурируют новгородская, владимиро-суздальская, полоцкая, смоленская, киево-черниговская, галицкая и другие школы. Совершенно очевидно, что этим понятием выражают представление о местных стилистических особенностях, которые, однажды зародившись, развиваются в неповторимое художественное целое. Безусловно, школа — не просто топографическое обозначение принадлежности определенной группы близких по времени памятников тому или иному городу или земле. В архитектурных особенностях кристаллизируется духовное своеобразие творческой личности зодчего, а через него и целого народа или его части. Социально-политическая сторона дела, характер общественных отношений, особенности времени, выразившиеся в стиле жизни и стиле мышления, — все это претворяется в ритмике архитектурных масс, пропорциональном строе, выразительности отдельной формы и образе целого. Отсюда и своеобразие школы, позволяющее безошибочно определять — вот это памятник новгородского зодчества XII века, а это постройка раннемосковская, восходящая к образцам владимиро-суздальским домонгольского времени, а в характере архитектурных масс и форм этой постройки угадываются древний Смоленск либо Гродно, Чернигов либо Псков...

Что такое псковская архитектурная школа? С каких времен ведет она свое начало? В чем особенности этого художественного явления?

Впрочем, сперва следовало бы ответить на гораздо более важный вопрос: а существовала ли псковская архитектурная школа? Того факта, что в Пскове строили каменные здания, строили издавна и хорошо, мало для того, чтобы признать за псковским строительством статус архитектурной школы. Надо с полной отчетливостью выявить ее художественные особенности, их устойчивую повторяемость, раскрыть истоки происхождения и ход дальнейшего развития. Такую задачу легко поставить, но значительно труднее решить. Памятники псковской архитектуры были хорошо известны не только любителям древности, но и исследователям зодчества еще в XIX веке. Напрасно было бы в их трудах искать описания архитектурных особенностей. По большей части они содержат лишь весьма краткие исторические сведения о строительстве. Общий уровень науки об архитектуре Древней Руси не позволял таким увлеченным любителям псковских древностей, как М. В. Толстой, А. С. Князев, И. И. Василев, Н. Ф. Окулич-Казарин, подняться до исследовательского уровня в узкоархитектурном смысле. Даже у такого крупного исследователя отечественной архитектуры, каким был В. В. Суслов, псковское зодчество рассматривается в рамках более общего целого — новгородско-псковской архитектуры. Такой подход к делу, казалось бы, предопределен логикой социально-исторического развития Северо-Запада в X—начале XVI века, близостью общественно-политического устройства двух крупнейших городов этого региона, тем обстоятельством, что Псков до середины XVI века находился в подчинении Новгорода, да и в дальнейшем историческая судьба обоих городов была очень похожей. Однако сходство общего характера (при всей его значимости) не способно обусловить то самое «чуть-чуть», которое только и придает неповторимость явлениям художественной жизни.

Тонкий знаток и замечательный исследователь древнерусского искусства И. Э. Грабарь ещё в 1910 году писал: «...чем больше углубляешься в изучение псковского искусства, тем больше проникаешься убеждением, что оно, при всем своем родстве с новгородским, обнаруживает совершенно определенные, одному ему присущие особенности, и если Псков немало получил от Новгорода, то и в свою очередь псковитяне многому поучили новгородцев».[2] И далее И. Э. Грабарь делал попытку выделить типичные черты псковской архитектуры, особенно подчеркивая значимость звонниц и крылец в облике древних псковских храмов.

Интересные наблюдения над особенностями псковского зодчества имеются в довоенных работах А. И. Некрасова и К. К. Романова. И все же в полной мере раскрыть специфику псковской архитектуры в довоенный период было практически невозможно из-за чрезвычайно слабой изученности памятников в натуре.

Ю. П. Спегальский, увлеченно занимавшийся архитектурой родного города с предвоенного времени, замечательно чутко уловил эту слабость в работах своих маститых предшественников. Надо было обратиться от письменных источников к самим памятникам, вернее, объединить свидетельства летописей с информацией, которую могли дать только сами постройки.

С поразительной энергией Спегальский начинает заниматься непосредственно архитектурными памятниками. Самостоятельно, без каких-либо указаний или заданий извне, движимый лишь неукротимым желанием понять запечатленную в камне древнюю историю своего города, он предпринимает многосложные обследования памятников, многие из которых в 1930—1940-е годы находились в запустении, искажались, использовались в вопиющем противоречии со своим изначальным назначением. Собирать и запечатлевать неумолимо исчезающие следы прошлого, отыскивать изразцы, обломки предметов старого быта, запечатлевать в памяти, рисунке на бумаге, карандашной записи в блокноте все то, что может пригодиться в будущем для воссоздания старины. Неважно, станет ли счастливым реставратором он сам или его удачливый последователь...

Спегальский сумел понять самое на первый взгляд простое и вместе с тем необыкновенно трудное в практике исследователя зодчества: для того чтобы глубоко почувствовать и по-настоящему понять искусство древних архитекторов, надо в деталях постичь ремесло этих мастеров, их технические приемы, логику и смысл каменосечного дела. Ведь, по словам поэта О. Мандельштама —

...красота не прихоть полубога,

а хищный глазомер простого столяра.

Спегальский знал эту истину не только умом ученого, но и проникновенным чувством Мастера. Радость твердой руки, которой поддается косный материал, безошибочный расчет, тот самый «хищный глазомер», о котором писал поэт, восторг созидателя — все эти чувства были ему, сыну каменщика, мастеру на все руки, хорошо знакомы. Они помогали расшифровать давно забытое — от технического приема древнепсковских зодчих до