Метроном - Михаил Абрамович Дынкин

до половины?Мы не претендовали и на треть.Как говорят японские раввины,нет средства радикальнее, чем смерть.Всё – суета. И вот её вертепы,наполненные майей и виной;там пьют портвейн Свидетели Евтерпыза благосклонность девушки сенной.Там каждый завсегдатай – соглядатай,а если и не каждый, что с того?Там проституток тискают солдаты,и плавает в растворе спиртовомгомункул с головою диплодока,заглатывая мамкиных сынков…Там нашим душам было б одинокобез бабочек и мыслящих жуков.

«Съев Шрёдингера, кот ломает ящик…»

Съев Шрёдингера, кот ломает ящик(ну, пусть не кот, а версия кота),привычно зависая в настоящем,осознанном как минус-пустота.Там, может быть, сгущается хозяинтого кота и будто бы котуспешит представить Вигнера с друзьями,прошедшими сквозь минус-пустоту.Кот к потолку взмывает псевдоптицейс чеширскою улыбкой до бровей.Всё хорошо. Вселенная ветвится.Спит наблюдатель в каждой из ветвей.

«Вот дерево. Оно протяжно, смутно…»

Вот дерево. Оно протяжно, смутно.В нём что-то происходит поминутно.Осенних листьев золотые пятнас оранжевым подтекстом на ветвях…Включается система корневая,и дерево, едва осознаваяпоследствия, взмывает над травоюсторуким великаном на бровях.Вот птица (или, может быть, не птица).Она в каморке крохотной гнездится.Ей из каморки некуда и деться.И всё-таки девается онатрепещущим комочком изумруднымв мир заоконный – голубой и трудный,где хищников клювастые гирлянды,охотники и прочая шпана.Вот зверь бежит не то чтобы по делу,а ради удовольствия. Но где он?Да вот бежит зубастым крокодилом,шикарным тигром, мышью полевой.В нём всё прекрасно, даже если всё в нёмвнушает ужас. Зверь бежит весёлый.Его душа ликует новосёломв подвижном теле с чистой головой.Вот человек – под яблоней ли, вишней.Он лишний здесь, забрось его Всевышнийкуда-нибудь, но главное – подальше,покуда наше дерево летит,а зверь бежит, а птица (или кто там)поёт, и ослепительные нотывисят в вечернем воздухе дремотном,как пожеланье доброго пути.

Блудный сын

выпал снег, незадача случилась —блудный сын возвратился домойа под утро ножом перочиннымна стене нацарапал: «Долойимператора!» – так получилось;выпил лишнего, слаб головоймы его от греха-то скрутилипосадили в чулан на горохпапироску по кругу пустиливышли из дому, замерли: «Ох!» —целый мир на глазах исчезаеттолько снег продолжает лететьи под ним замерзают пейзанеа вдали проступает отец —император в песцах и лосинах(так лавина спускается с гор)что за муха его укусила?ангажируем сына, Егоризвлекай своего разночинцаиз чулана, была не былапусть покажет чему научилсяпрежде чем разразится бедаон боролся с засилием денегдинамитом прореживал знатьи, возможно, расскажет «Что делать?»если будет кому рассказать

Вишнёвый сад

Сам знаешь, как бывает по субботам:приходят содержательные люди,пьют долгий чай, и девушка сеннаянад ними вентилятором стоит.В её руке большой китайский веер,и по нему усатые драконылетят над извивающимся лесомв расписанных цветами кимоно.Шикарны, да? Их акции всё выше.Чай между тем становится всё крепче.Помещик Эс выходит с графом Энскимв вишнёвый (или яблоневый) садперетереть за псовую охоту.И пусть с дерев таращатся грифоны,и на грифонов шикают лакеи,и в чёртов сад никто не выходил, —дуэль всенепременно состоится.Тебя убьют, а в клубе будут танцы.И кто не записался добровольцем,того и делегируют сквозь стройв горячечную точку антимира,где доктор, но не Чехов – Розенбаумсреди берёзок среднего размерапоёт про есаула под сосной.

Вишнёвый сад-2

Посовещались вишни-то и выросли.На каждой – щелкопёр и шелкопряд.В ворота мертвеца внесли и вынеслиобратно, а зачем – не говорят.Хозяин дома вышел из загула ипьёт кофе с ежевичным пирогом.Зардевшиеся барышни фигурныеграссируя, вальсируют кругом.Теряет солнце, вклинившись меж тучами,сияющие силы. И барчукотчитывает пуделя летучегоза варварски растерзанных пичуг.На всём какой-то мягкий отсвет чеховый.Лоснятся вишни сквозь сигарный дым.Склоняется к закату день исчерпанный.И Ктулху вылезает из воды.

Вишнёвый сад-3

Мужчина, женщина, собакасидят на стульях из бамбука.Три одинаковых Биг-Макалежат на праздничном столе.А на стене висит винтовка,и пуля – дура и плутовка —грустит, ворочаясь в стволе.Ей хочется на свежий воздух,она желает вскрытий чудных.Её мечтания вне рифмы,как ты, читатель, обратил…Собака, женщина, мужчинажуют торжественно и чинно,и это требует от псинымобилизации всех сил.А вот и наш Антоний Палыч!А приглядишься – доктор Моро(его не мучают кошмары,он сам – мучительный кошмар)с ножом, щипцами и визитомза театральным реквизитом,весь дружелюбие и шарм.А пуля правда дура дурой.К тому же барышню продуло.Она чихает и из дулав смешных дымящихся усахлетит, нацелившись на Моро,великолепна в роли Мойры.И режиссёр кричит: «Мотор!». Новсе выбегают в сад.

В ожидании Моро

сначала входит дама в декольтеза нею входит доктор Чехонтеза ним идёт профессор Мориартис горящими, как если бы в азартеглазищами и даже при зонтеза ним вбегает мёртвый господин(он, говорят, и раньше заходилда, собственно, вообще не отлучался)садится в кресло, дышит часто-часторассказывает байки про ундинвсе ждут Моро (а может быть, Годо)он из больницы вышел по УДОи это дело следует отметитьтюльпаны в вазах, Шардоне в буфетеа на столе закуски и БордоМоро же едет скорым из Москвытак и не сняв тифозные носкиосунувшийся, маленький и жёлтыйи призраки замученных животныхследят за ним, исполнены тоскипокачиваясь в сумерках дремотных

Венеция

Скоро дождь. Школа дожей откроется в пятницу.Рабинович прочтёт в честь открытия лекцию.Не пойму, что стряслось, но Венеция пятится,и каналы её покрываются плесенью.Окна старых гостиниц не балуют видами:всё какое-то, знаешь ли, обыкновенное,даже площадь Сан-Марко с её пирамидами,голубями и статуей Анны Карениной.Стеклодув, мускулист, выдувает то мощногосаблезубого тигра, то даму с собачкою.Рабинович тоскует, зевает и морщится,и кивком головы подзывает кабатчика:– Кружку эля и парочку мидий, пожалуйста.Из гондол выбираются орки и гоблины —карнавал начинается, спи и не жалуйся,но предчувствия, знаешь ли, всё же недобрые.

«Она стоит у зеркала и красит…»

Она стоит у зеркала и красити без того карминовые губы.Ещё чуть-чуть и выйдет восвояси.А там и летний день пойдёт на убыль.Крыжовник залоснится. Ветви яблоньв темнеющее небо заструятся.Шмель пролетит над лилиями. Я быподробнее не стал распространяться,поскольку в лёгком платье, с красной сумкойчерез плечо, она уже толкаеткалитку и выходит из рисункасквозь дальний план с витыми облакамина свежий воздух. Вспыхивает памятьв окне чердачном. Он сидит на стуле.Но как она могла его оставить?Да так могла. Считай, перелистнула…То паучки, то бабочки, то осыспускаются на луг его берета.Не видя их, он оседает в осеньпродолговатым абрисом скелета.

«Дом с мезонином (не по Чехову…»

Дом с мезонином (не по Чехову,а просто с мезонином дом),в который мы однажды въехали,стоял над илистым прудом.Заглядывали в окна яблони.Плющ поднимался по стене.Смородина роняла ягодыв ладонь подставленную мне.Такая сельская идиллия!Такие чудные деньки!Копали грядки и удили мыи словно патокой текли.Ты задыхалась в этой патоке.Я замыкался и молчал,и бил сапёрною лопаткоюпо ненавистным овощамв цветных кошмарах… Стало холодноуже в начале сентября.И мы отправились к психологуили решились на обряд.Безлунной ночью воскресенияпрошли воздушный коридор…Вернулись листьями осеннимив свои могилы над прудом.

«Кот ловит мышь, ему так кажется…»

Кот ловит мышь, ему так кажется.Лиса у зеркала сидит.Она весь день поёт и красится,а кот расстроен и сердит.Они живут в высоком тереме,который, в общем-то, мираж.Он трансцендентен, если терминомблеснуть захочешь. Входишь в раж:перебираешь экзистенции,жонглируешь огнями душ.И, обвязавшись полотенцами,идёшь насвистывать под душ.В глазах вращаются два глобуса —смешные пёстрые шары.Какое слово было Логосомсогласно правилам игры? —Погибель? Майя? – Что ни выбери,схлопочешь молнию и гром…Возьми