Зов Юкона - Роберт Уильям Сервис

В тесный старый бревенчатый домик, что стоит в сосновом лесу.

Если кто-то один в пустыне, и во фляге его – дыра,

Он ползет, как будто улитка, и безумен стеклянный взгляд,

А язык почернел и раздулся – извела беднягу жара,

До воды никак не добраться, и по следу грифы летят;

И когда истощатся проклятья, и прольется горе слезой,

Он увидит усмешку Смерти, счет своим поведет грехам, —

Вот тогда он захочет обратно, в дом, увитый дикой лозой,

В тесный старый бревенчатый домик, чтобы с жизнью расстаться там.

Тесный старый бревенчатый домик – путеводный желанный знак

Для того, кто не знал закона, для того, кто припёрт к стене,

Для того, кто никем не понят, кто бредет наугад сквозь мрак,

Кто устал от людских проклятий и мечтает о вечном сне!

В горький час твоего заката этот дом на краю земли

Пред тобою на миг предстанет – не в тумане, а на свету,

Ты услышишь матери голос и увидишь ее вдали —

И тогда будешь рад кончине и без страха сойдёшь в темноту;

Станешь снова ее ребёнком и прижмёшься к груди ее,

И найдёшь в прибежище этом вечный отдых, любовь, забытьё.

Перевод С. Шоргина

Младший сын

Коль из лондонского мрака ты отправишься туда,

Где, во всём, помимо флага, новизна, —

Встретит парень загорелый: у него рука тверда,

А душа для всех открыта и честна.

Это – брат, что был тобою по причине тесноты

Прочь отослан. В новых землях он живет

И теперь вполне доволен, что его отправил ты,

Здесь, за морем, он – Британии оплот.

В час, когда большое стадо покидает свой загон,

Золотятся травы (только рассвело),

И по лагерю несется шум и гам со всех сторон —

Брат твой младший лихо прыгает в седло.

Он по прериям помчится, по долинам и холмам —

Резвый конь обгонит всякого шутя;

А когда наступит время гаснуть в лагере кострам —

Он уснет под звёздным небом как дитя.

В час, когда жара сгустится над просторами равнин,

Обопрется на тяжёлый заступ он —

И услышит из акаций, из ветвей казуарин

В полдень птицы-колокольчика трезвон.

Попугаев усыпила австралийская жара,

Ждет прохлады эвкалиптов сонный строй…

Но роса блеснет алмазом – и тогда придет пора

Возвращаться в тихий домик под горой.

Склон, увитый виноградом, серебристой речки сон;

Розы ждут у дома, душу веселя;

Пик могучий Винтерберга, что снегами занесён;

Это – Капская пустынная земля.

Апельсиновая роща, лилий дивный аромат.

Тлеет трубка. Подступает темнота.

Две девчушки на коленях у отца, смеясь, сидят:

Эта – лилии подобна, розе – та.

На лугах новозеландских он пасет овец стада;

А в Ванкувере, где скалы без числа,

У него уже с рассвета начинается страда,

Чтоб крепка и здесь Империя была.

Он – в трудах везде и всюду, и в заботах, и в борьбе,

Он – природы сын, свободен и силён,

Видишь: преданное сердце открывает он тебе,

Через море шлет тебе почтенье он.

Брат один твой служит Церкви, а другой твой брат – солдат,

Третий – в чине полномочного посла…

Но отправлен почему-то был в изгнанье младший брат;

Впрочем, нынче хороши его дела.

Нет в нём зависти и злобы, любит он семью и дом,

Любит землю – ту, что им покорена;

Вечно Англии величье! И когда-нибудь потом

Сына Младшего благословит страна.

Перевод С. Шоргина

Марш мертвецов

Когда войне настал конец – вот радость-то была!

Солдат – домой! Мы все рыдали хором.

Полотнищами алыми вся улица цвела,

И поспешал оркестр за дирижером.

Знамена по-над крышами, колокола гремят,

Безумны триумфальные напевы.

И каждый встречный глотку драл, приветствуя солдат,

Сражавшихся во славу Королевы.

И вдруг все принахмурилось – как туча наплыла,

Мягка, смутна, печальна и сурова.

Знамена не трепещут, и молчат колокола.

Притихли мы, не вымолвив ни слова.

И небо над столицею окутал серый мрак,

И вещий глас пронесся над сердцами:

«Скорбите, оглашенные, вздымайте черный стяг!

Они грядут – проститесь с Мертвецами!»

И шли они за рядом ряд, худы, измождены,

Нещадно покалечены и сиры,

Изранены, измазаны, тоской глаза полны,

И пулями прострочены мундиры.

Нахмурены, насуплены, в губах кровинки нет;

Походный строй шатало и ломало —

Но пели, оставляя за собой кровавый след,

И песня та до дрожи пронимала.

«В просторах Южной Африки нашли мы смерть и гроб,

Чтоб нынче вы от радости орали.

Магерсфонтейн, Колензо, проклятый Спион-Коп —

За них мы, как один, поумирали.

Победе той назначена кровавая цена.

Восславьте нас за боль и за страданья.

Ужель награда нам одна – могилы глубина?

Вы все в долгу, и нет ему списанья».

Толпу омыло холодом, примолкли языки,

Лег на сердца ледок незримых пальцев,

И молча люд таращился на мертвые полки,

На строй неупокоенных страдальцев.

Страшны издевки Мертвецов, и топот тысяч ног,

И блеск зубов, и сумрачное пенье.

Глаза я в ужасе прикрыл – я видеть их не мог.

Открыл – и понял: это лишь виденье.

Гремит, сияет торжество; плывет в морях цветов

Ребячливо-безумная столица;

Все флагами завешано с подвалов до крестов,

И колокольный звон гудит и длится.

Огни, веселье, музыка; мы топчемся в пыли —

И шепчем среди праздничного грома:

О Боже милосердный, позабыть нам не вели

Солдат, которых не дождутся дома.

Перевод А. Кроткова

Мак-боец

Трагедия одной жизни[4]