Сердце Молнии - Йона

как раз застукал одного такого воришку, подходя к арке в Серый переулок. Он остановился за его спиной с протянутой ладонью — молчаливым требованием оставить дурную затею. Мальчишка обернулся, собираясь огрызнуться, но тут вытаращился на пустой рукав Оина, как на что-то пугающее, пихнул ему плафон и умчался прочь. Жук тоже сбежал, покинув своё стеклянное заточение, как отшельник раковину.

Заметив на краю улицы пару скучающих стражников, Оин решил не возвращать плафон на место, чтобы не привлекать к себе внимание. Спрятав его в сумку, он свернул мимо арки, решив, что сегодня побудет здесь праздным прохожим.

Ночной город манил огнями и сладкими ароматами цветений, а ещё был окутан шлейфом сандалового дыма, — моду на который завезли эмидейские торговцы, — из-за чего пах, как напудренная перед балом принцесса. Оин шагал против толпы, спешащей к площади, где выступали вечерние музыканты, и перебирал взглядом лица, будто искал что-то. То, что могло позволить ему не чувствовать себя чужаком среди всех этих людей. Замечая симпатичных девчонок, он ненароком задерживал взгляд. Двое, что вышли из ремесленного квартала, были слишком заняты собой, чтобы заметить его. А та, что поправляла плащ возле фонтана, посмотрела сквозь него, улыбаясь кому-то позади. Отсутствие их интереса не задевало Оина. У него не было ни сил, ни желания поддержать что-то, кроме мимолётного взгляда.

Суматоха дня окончательно утомила его. С каждым шагом хотелось скорее покинуть бесконечные улицы, разорванные мостами и лестницами.

Оин резко свернул во дворы к тёмным проулкам, чтобы оказаться подальше от толпы и палисадников с сиреневыми кустами. От шумных заведений, где раньше был завсегдатаем, наслаждаясь благами ночной жизни. Тогда в его карманах было побольше серебряников, чем сейчас. У него осталось всего два лури — третий был потрачен на еду — этого вполне хватило бы на клоповую койку. Но Оин был вынужден экономить на случай, если вестник выплюнет новые координаты и придётся арендовать Сида, чтобы успеть к бреши.

Сейчас он думал лишь о том, чтобы вернуть в тишину знакомого дома. Это в последний раз, пообещал он себе. Завтра же он возьмётся за свою жизнь и всё наладит, найдёт какое-нибудь прибыльное дельце в довесок к теневому. А пока…

Когда дверь перед ним открылась, Оин по привычке шагнул вперёд, но тут же снова натолкнулся на неё.

— Эй, — вырвалось у него, когда стало ясно, что Несс не намерена впускать дальше порога.

— Чего тебе?

Оин удивился внезапному раздражению в её голосе. Оно было таким непривычным, что казалось осязаемым, как ещё одна преграда.

— Места на кушетке не найдётся? — спросил он, стараясь не звучать виновато раньше времени.

— Не сегодня, — буркнула она. — Кушетка на перетяжке. Пришлось изворачиваться, объясняя мастеру, откуда на обивке кровавое пятно. Кстати, с тебя за это пять лури. И ещё четыре за…

— За секстант. Помню, — Оин закатил глаза. — Слушай, — он попытался смягчить тон, — мне некуда идти. Могу я сегодня…

— Было бы куда, не веди ты себя с людьми, как заносчивый осёл, — её очки поймали отсвет фонарей, скрыв за бликами сердитый взгляд. — Я думала, ты сходишь к Дэшу и поговоришь с ним, как взрослый человек. Он ведь может дать тебе и кров, и работу. А ты взял и выплеснул на него весь свой яд. Снова.

Вот откуда её недовольство, понял Оин. Агнесс любила Дэша сильнее родного отца и всегда выступала за него горой. У неё был свой взгляд на спутанный клубок обид и долга, завязавшийся между ними.

— И кто сообщил тебе о нашей приятной беседе? — спросил он. — Дэйзи? Тод?

Она кратко кивнула на последнем. Оин мог и не спрашивать. Чтоб его, этого клятого невидимку. Вечно суёт нос не в своё дело…

Он вдруг уловил сладковатый, медовый аромат, доносящийся из квартиры.

— Ты что, печёшь печенье?

— Тебе пора, Оин.

Агнесс попыталась захлопнуть дверь, но он успел подставить в проём ладонь.

— Что за глупости, Несс? Может, впустишь уже?

— Нет, — её голос дрогнул, но она осталась при своём.

— И что, оставишь меня на улице без гроша?

— Если не прогулял последние лури, ты найдёшь, где пережить ночь-другую.

— Хочешь, чтобы я ночевал по конюшням, как скот?

— Я хочу, чтобы ты, наконец, повзрослел, — вкрадчиво проговорила она. — Чтобы осознал, что доход от брешей нестабилен и опасен, прямо как клятая теневая.

— Думаешь, я этого не знаю…

— Видимо, нет, раз продолжаешь полагаться на свою сомнительную удачу. И пока я потакаю тебе, ты ни на дюйм не продвинешься в понимании этого. Поэтому я говорю тебе — нет. А если кишка не тонка, — Несс втянула побольше воздуха, — если в голове твоей ещё крутятся какие-то шестерёнки, то возвращайся к Дэшу. Тод написал: твоя комната всё ещё пустует.

— Ты же знаешь, я не могу, — Оин стиснул зубы, чувствуя, как старая боль разворачивается в груди. Он не мог оставаться в доме, где каждый угол напоминал ему о собственной никчёмности и о том, что он должен жизнью человеку, из-за которого лишился всего. Она знала это как никто другой. — Несс, прошу…

— Нет. — Она упёрто помотала головой. — Дело не только в тебе, Оин. Я тоже устала. Понимаешь, ты как беспутный кот. Являешься и уходишь, когда вздумается. Ешь мою еду. Ломаешь мои вещи. Таскаешь в мой дом полуживых… девчонок. А я всё терпи, да? «Переживай, Несс. Не спи ночами, Несс. Жди новостей, что в таком-то районе такой-то агмару разорвал очередного глупого Теневого». Нет уж. С меня хватит.

На этих словах она захлопнула дверь. Донёсся глухой щелчок засова.

Оин открыл рот, не веря, что его отшили, и продолжил стоять на крыльце, в ожидании, когда сестра передумает и впустит его. Несс часто бурно реагировала, порой на ерунду, но всегда быстро отходила. Только, кажется, не в этот раз. Оин прислонился лбом к холодному дереву двери, слушая, как шаги Несс удаляются в мастерскую, как захлопывается за ней ещё одна дверь, и воцаряется тишина её дома — тёплого, пахнущего печеньем и безопасного. А за спиной всё гудит огромный город — праздный и чужой.

Проклятье.

В качестве временного пристанища была выбрана крыша городской ратуши.

Взобравшись по строительным лесам до круговой смотровой площадки, Оин глянул с высоты на панораму ночного города — на бесчисленные огни фонарей, гирлянд и мерцающих окон, рассыпанных в чёрной золе улиц, как тлеющие угли. На севере темнел силуэт Тригорья, как разлом, разделяющий небо и землю. Меж двух массивов, зажатая в каменных ладонях, поднималась гора Химэль — её вершина терялась в небе, а склоны тонули в