Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

В спектакле Любимова по пьесе Гейерманса “Гибель ‘Надежды’” у Шварца была роль плотника Симона. Безжалостное море – символ жалкой людской судьбы.

Запись 1953 года в дневнике Евгения Шварца: “Николай Лансере написал задник – море [8]. Я ждал своего выхода в ‘Гибели “Надежды”’ возле самого этого задника. И несмотря на близость к холсту, цвет моря вызывал у меня тоску по временам, вдруг ушедшим в туман, – по беспечным временам, когда шли мы пешком по шоссе, приближаясь к Адлеру. А теперь я женат, я артист, я ненавижу свое дело”.

Брат, ты слышишь? Качается вереск,

Пахнет кровью прохлада лугов.

Эти слова произносит в пьесе Николая Гумилёва “Гондла” ярл Снорре. Роль Снорре режиссёр Аркадий Надеждов дал Евгению Шварцу.

Как обычно, перед спектаклем на сцену поднялся сотрудник Наробраза и сказал вступительное слово о победе пролетариата, для которого театр открывает новые пути.

На спектакль появилось несколько рецензий. Правда, ни в одной из них актёр Евгений Шварц отмечен не был. Ростовская газета “Станок” (10 апреля 1921 г.), подчеркнув профессионализм “Театральной мастерской”, выразила сожаление по поводу того, насколько далеко содержание пьесы от сегодняшнего дня.

В парижской эмиграции художник и писатель Юрий Анненков, готовя свою мемуарную книгу “Дневник моих встреч”, включит в эту книгу и встречу со спектаклем “Гондла”:

В 1920 году в Ростове-на-Дону я видел в маленькой… театральной студии постановку драматической поэмы Гумилёва “Гондла”, впервые показанной со сцены, действие которой происходит в Исландии в IX веке. Миниатюрный зрительный зал, человек на восемьдесят, и сценка аршина в три, вряд ли превосходившая площадь оттоманки в моем кабинете. Постановка некоего А. Надеждова <…> а также игра юных актёров, несмотря на нищету предоставленных им технических возможностей, подкупали честностью работы, свежестью и неподдельным горением. Запомнилось имя очаровательной исполнительницы роли Леры: Халаджиева, артистка своеобразная и яркая.

Как зритель, близкий к тайнам сценического воплощения пьес, я, конечно, чувствовал робость движений действующих лиц, боявшихся задеть друг друга, столкнуться друг с другом на крохотном пространстве сценической площадки. Однако поэтическая сущность, поэтическая форма драмы Гумилёва были выдвинуты ими с неожиданным мастерством и чуткостью на первый план. В противоположность общепринятому на сцене уничтожению стихотворной фонетики, заменяемой разговорной выразительностью, ростовские студенты ритмически скандировали строфы поэта, где каждое слово, каждая запятая имеют решающее значение.

Вернувшись в Петербург, я с удовольствием рассказал об этом спектакле Гумилёву, который даже не подозревал, что его пьеса была там поставлена на сцене [9].

Николай Гумилёв по дороге из Севастополя в Петроград в конце июня 1921 года заехал в Ростов. И хотя театральный сезон закончился, спектакль сыграли без зрителей, специально для автора пьесы.

Первая и единственная постановка “Гондлы” произвела на него впечатление. Особенно понравилось чтение стихов Халаджиевой и Антоном Шварцем. Поэт пообещал помочь с переездом в Петроград. Весь июль хлопотал об этом в Наркомпросе.

23 августа петроградская газета “Жизнь искусства” сообщила, что вопрос о переводе театра в Петроград “решён в положительном смысле”. Эту информацию перепечатала и газета “Советский юг”, добавив: “Во главе драматургической части становятся Н. Гумилёв, Г. Иванов и другие”.

Николай Гумилёв в это время находился в застенках ЧК. 1 сентября “Петроградская правда” написала о его расстреле.

…Актёры со всем своим скарбом, с бидонами, наполненными подсолнечным маслом, которого по тогдашним на рынке ценам должно было на пару месяцев хватить для обмена на продукты, прибыли в Петроград 5 октября.

“Я был женат, несчастен в семейной жизни, ненавидел свою профессию…”

Осенью 1953-го Шварц запишет в дневнике воспоминание о своей встрече с Петроградом 20-х годов: “…Шагая по Суворовскому, испытывал я не тоску, а смутное разочарование. Мечты сбылись, Ростов – позади, мы в Петрограде, но, конечно, тут жить будет не так легко и просто, как чудилось. Петрограду, потемневшему и притихшему, самому туго”.

Прибытие “Театральной мастерской” в Петроград приветствовал Михаил Кузмин в статье “Гондла”: “Действительно, приехать из Ростова-на-Дону с труппой, пожитками, строго литературным (но не популярным) репертуаром, с декорациями известных художников, без халтурных ‘гвоздей’, могли только влюбленные в искусство мечтатели. Но мечтатели, полные энергии и смелости” [10].

“Театральной мастерской” предоставлено здание на Владимирском, 12, в дореволюционном прошлом здесь был купеческий клуб. Иногда играли в Загородном театре – в стенах бывших казарм Семёновского полка. Какую-то пьеску Леонида Андреева (Шварц не помнил её названия, хотя у него и была в ней роль) репетировали на Петроградской стороне, в тесном помещении где-то на Большом проспекте. “Унылый театр, унылая роль, пустая душа…” Ездили и по заводским клубам – там можно было отогреться около буржуек.

“Вскоре после гибели Гумилёва постановка ‘Гондлы’ была повторена на одной из маленьких петербургских сцен, но почти сразу же снята с репертуара: тема о величии духа оказалась в противоречии с большевистско-марксистским материализмом”, – рассказывал Юрий Анненков.

Говорят, когда опустился занавес, из зала раздался крик: “Автора!” Или это легенда?

Анненков захватил с собой в эмиграцию статью о спектакле, опубликованную в двухнедельном литературном научно-популярном иллюстрированном журнале “Петербург” [11]. Статья заканчивалась так: “Громадной заслугой театра является постановка пьесы современного автора. Мы не избалованы в этом отношении”.

Комментируя эту публикацию, Юрий Анненков заметил: “Я не сомневаюсь в том, что анонимный автор статьи хотел этим сказать, что громадной заслугой ‘Театральной мастерской’ явилось мужество показать на сцене пьесу поэта, расстрелянного всего за четыре с половиной месяца до спектакля”.

Михаил Кузмин откликнулся и на спектакль, поставленный А. Надеждовым по пьесе А. Ремизова “Трагедия об Иуде, принце Искариотском”: “Прекрасное народное зрелище, а никак не эстетическая затея или лабораторный опыт”. Он критически ото звался о холодной декламации Г. Н. Халаджиевой и написал: “Особенно мне понравился Пилат (Е. Л. Шварц)” [12].

Автор пьесы, а вслед за ним и “Театральная мастерская” отказались от канонической трактовки евангельской истории, нагрузив её элементами “эдиповой” трагедии. Более того, трагическая коллизия прерывалась яркими бурлескными сценами. Одним из носителей комического начала в пьесе и был Пилат. Так пригодился на сцене особый талант Евгения Шварца веселить людей.

А он в дневнике и не вспомнил эту свою роль. “Я просто жил и хотел нравиться – только нравиться, во что бы то ни стало. Куда меня несло, туда я и плыл…”

“Театральная мастерская” смогла удержаться на петроградской сцене только около года. Зритель не желал ходить в промерзшие помещения. А для отапливания здания доходов не хватало. Вообще холод зимой 1921/22 года был чуть ли не главной проблемой их жизни. Актёры зарабатывали, разгружая вагоны. В уплату просили уголь или торф.

Под жильё получили помещение бывших номеров