Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Для Шварца литература, в которую он был влюблён с детства, была чем-то абсолютно живым, возникающим по высшим, неуловимым законам.

С каждой лекцией Шварц терял надежду, что из него может что-то получиться. И вот в конце 1922 года в студии он заметил объявление о вечере “Серапионовых братьев”. Члены кружка, как обычно, читали свои тексты.

“Когда у кафедры появился длинный, тощий, большеротый, огромноглазый, растерянный, но вместе с тем как будто и владеющий собой Михаил Слонимский, я подумал, – вспоминал Шварц, – ну вот, сейчас начнётся стилизация”. Но случилось нечто абсолютно иное. Оглядываясь назад, Евгений Львович признавался себе, что, слушая незнакомого молодого писателя, “впервые смутно осознал, на какие чудеса способна художественная литература. Он <Слонимский> описал один из плакатов, хорошо мне знакомых, и я вдруг почувствовал время. И подобие правильности стал приобретать мир, окружающий меня, едва попав в категорию искусства”.

“Серапионы” Шварцу понравились, и он им тоже. Он вошёл в их круг.

Эти весёлые энергичные молодые люди, объединившиеся в группу всего год назад, уже имели собственную историю. Они стали называть себя “Серапионовыми братьями” по сборнику фантастических новелл Э.Т. А. Гофмана. В книге рассказывалось о вымышленном литературном кружке, участники которого собирались, рассказывая друг другу занимательные истории, обсуждая разные виды искусства. Фигура святого Серапиона выступала символом истины и художественного воображения. Именно образ подобных собраний, где можно было обсуждать свои тексты, и увлёк новых “Серапионов”, которые хотели писать нечто похожее и такое же занимательное, как гофмановские новеллы. “Советник Креспель” – история странного коллекционера скрипок. “Песочный человек” – знаменитая фантастическая и мрачная история о безумии, двойниках, механических куклах. “Принцесса Брамбилла” – сказка о превращениях, театре и преодолении иллюзий. “Майорат” – готическая повесть о проклятии, старом роде и сверхъестественных силах. У новых “Серапионов” была своя готика времени Гражданской войны, истории о превращениях и мистических двойниках на фоне своего грозного времени. Им было о чём рассказать миру.

Их появлению способствовал Горький, любивший опекать молодые дарования, что давало надежду на хороший старт и возможность публиковать свои рассказы. “Серапионовское летоисчисление” началось с первого заседания 1 февраля 1921 года. Местом общих собраний была определена комната Михаила Слонимского, где они встречались. Сюда приходили Лев Лунц, Илья Груздев, Михаил Зощенко, Вениамин Каверин, Николай Никитин, Михаил Слонимский, Елизавета Полонская, Константин Федин, Николай Тихонов, Всеволод Иванов. Вначале с ними был Владимир <Соломонович> Познер, но вскоре он с родителями покинул Россию. Вениамина Зильбера (потом он станет Кавериным) семнадцатилетним гимназистом к “Серапионам” привел Виктор Шкловский.

Встреча с каждым из членов этого кружка скажется на судьбе Шварца. На какое-то время он разделит их радости и печали.

Конечно же, в жизни “Серапионов”, как внутри всякого сообщества, да ещё состоящего из молодых людей, разыгрывались настоящие страсти. Почти все члены кружка были влюблены в некую Мусю Алонкину, которая ещё до появления Шварца уехала на юг. В неё были влюблены Михаил Слонимский и Александр Грин, который жил тут же в Доме искусств и, по серапионовской легенде, однажды утром пришёл в комнату Слонимского, чтобы из ревности его задушить. Но Михаил проснулся и увидел склонившегося над собой товарища… Грин решил не убивать. Не стал брать грех на душу.

Слушать рассказы “Серапионов” приходили умные девушки – красавица Зоя Гацкевич, ставшая впоследствии женой Николая Никитина, а потом писателя Михаила Эммануиловича Козакова, и Ида Каплан – будущая жена Михаила Слонимского.

Спустя годы Шварц написал в дневниках портреты каждого из “Серапионовых братьев”. Самым близким другом для него в те времена стал Михаил Слонимский. О нём Шварц напишет ещё не раз с грустной и нежной иронией.

Несмотря на то что бóльшую часть дня Слонимский лежал на кровати, курил и думал, “рассеянный его вид тем не менее внушал уважение”, писал Шварц. Однажды к нему прибежала Мариэтта Шагинян с требованием, чтобы он перестал писать. На это он, не сдерживая хохот, ответил ей, что, если ему запретить писать, он умрёт.

“Ему лучше всего удавались рассказы о людях полубезумных, таких, например, как офицер со справкой: ‘Ранен, контужен и за действия свои не отвечает’ (герой его ‘Варшавы’). И фамилии он любил странные, и форму чувствовал тогда только, когда описывал в рассказе странные обстоятельства… Путь, который он проделал за годы нашего долгого знакомства, – прост. Он старался изо всех сил стать нормальным. И в конце концов действительно отказался от всех своих особенностей. Он стал писать ужасно просто, занял место, стал в позицию нормального”.

Надо сказать, что умение Шварца передавать психологические изменения своих современников придавало удивительную ценность его мемуарным дневниковым записям.

Собрания проходили в комнате Слонимского, а хозяин вставал очень поздно.

Лев Лунц, который руководил кружком, решил его наказать.

Шварц вспоминал, что тот “расклеил объявления от Дома искусств до Дома литераторов на Бассейной. В объявлении сообщалось владельцам коз, что им предоставляется бесплатно для случки чёрный козёл. Являться только от 7 до 8 утра – и приводился Мишин адрес. Так как многие в те годы держали коз, то Мише долго не давали спать. Ему пришлось пройти по следам Лунца и тщательно сорвать, содрать со стен все объявления. Но он не обижался. Он держался с достоинством не сразу заметным, но несомненным”.

Шварцу очень понравились Михаил Зощенко и Всеволод Иванов, а Николай Никитин показался высокопарным и неумным. Как-то тот вернулся из Москвы и Николай Чуковский, с которым Шварц уже успел подружиться, спросил его, какая там погода. На это Никитин ответил с особым значением: “Снега в Москве великие”.

Про Константина Федина Шварц написал: “При всей своей простоте Федин всегда чуть видел себя со стороны. Чуть-чуть. И голосом своим пользовался он так же, с чуть заметным удовольствием. И он сознательно стал в позицию писателя добротного, честного, простого. Чуть переигрывая. Но с правом на это место. Я слушал отрывки из романа ‘Города и годы’ с величайшим уважением, как классику, и очень удивился, когда роман прочёл. Без правильного, славного фединского лица, без голоса его, без убеждения и уверенности, с которыми он читал, роман перестал светиться изнутри”.

О Тихонове он писал, оглядывая его путь от романтического поэта 20-х годов до номенклатурного советского писателя-чиновника. Шварц тогда увидел в этом “брате” человека “с деревянным лицом и голосом”.

Михаил Зощенко привлёк его мягкостью и интеллигентностью тона, хотя он отмечал в нём и нечто чудаческое. Длинные разговоры о здоровье. И то, что в жизни и в рассуждениях у него начисто отсутствовало чувство юмора.

Основателя “Серапионов”