Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

юного Леву Лунца Шварц очень полюбил, когда разглядел его ближе. “У него была ясная, здоровая голова, но слабенькое, ещё мальчишеское, хрупкое тело. И сырая его комната, и недоедание сломили мальчика”. Лев Лунц серьёзно заболеет, и его, уже лежачего, вывезут за границу, где он вскоре умрёт. Это навсегда останется для “Серапионовых братьев” незаживающей раной.

Шварца с Лунцем связала игра и импровизация. Лев Лунц придумал жанр кинопародии на западное кино: “Все присутствующие были одновременно и актёрами и зрителями. Драматургом и режиссёром был Лунц. Он мгновенно изобретал очередную сцену, за руки стаскивал со стульев нужных для неё исполнителей, отводил их на несколько секунд в сторону, шёпотом сообщал каждому, что он должен делать (слов не полагалось, кинематограф был немым), и сцена исполнялась. Зрители от хохота падали на пол”.

Шварц вёл конферанс. Вместе они показали “Фамильные бриллианты Всеволода Иванова”, “Женитьбу Подкопытина”.

Шварц ехидно подставлял нас, – вспоминал Слонимский. – Даже Зощенко, которого мы считали самым обидчивым из нашей компании, не обиделся, когда Шварц дал ему роль Жевакина как “большому аматёру со стороны женской полноты”. Вообще не помню, чтобы кто-нибудь обижался или тем более сердился на Шварца. Это было невозможно [14].

Неожиданно для себя Шварц стал одним ярких персонажей Дома искусств. В мемуарной книге Ольги Форш “Сумасшедший корабль”, написанной в 1931 году, он был выведен под именем Геня Чорн. Несколько витиеватым стилем писательница рассказывала, в частности, о спектаклях-импровизациях Гени, на которые сбегались обитатели не только Дома, но и вся заинтересованная литературная публика Петрограда.

Геня Чорн – импровизатор-конферансье, обладавший даром легендарного Крысолова, который, как известно, возымел такую власть над ребятами, что, дудя на легонькой дудочке, вывел весь их мелкий народ из немецкого города заодно с крысами, Геня Чорн сорганизовал недомерков мужского и женского пола из всех кают Сумасшедшего Корабля [15].

Сам же Шварц относился к подобной славе очень иронично. “В ‘Сумасшедшем корабле’ Форш вывела меня под именем Геня Чорн. Вывела непохоже, но там чувствуется тогдашнее отношение ко мне в литературных кругах, за которые я цеплялся со всем уважением, даже набожностью приезжего чужака и со всем упорством утопающего” [16].

Интересно, что образ Крысолова с дудочкой в руках возникнет в стихотворении Шварца 1945 года: “…Я всё на дудочке играю. Да тихо песенки пою!”

Дом искусств у Шварца тоже был сумасшедшим, но по-другому: “Вот идет заседание совета Дома, всё чинно торжественно, парламентарно. Председательствует Аким Волынский. И вдруг свет гаснет. И через несколько мгновений раздаётся из коридоров и переходов дома вопль Фаины Афанасьевны <Венгеровой, матери Михаила Слонимского. – Н. Г.>. В полной тьме вопит она: “Миша! Аким Волынский негодяй! Обрезали! Обрезали! Миша!” Все понимают, в чём дело. Тут же, в Доме искусств, помещалась балетная школа Волынского, не оплатившего счет за свет. Фаина Афанасьевна, крича ‘Обрезали!’, подразумевала провода. Но вот свет вспыхивает, и тут же на полуслове обрываются вопли Мишиной мамы… В этом же этаже проживал Ходасевич, с головой, похожей на череп…

Мариэтта Шагинян таилась в глубине особняка. По коридорам и переходам бродил недавно выпущенный из сумасшедшего дома друг Блока, потомок литовских королей, поэт Пяст. Заболевание его заметили так: он стоял в тёмном углу Дома искусств возле какой-то лестницы на одной ноге в течение нескольких часов”.

Дом искусств – сумасшедший корабль – очень скоро пошёл ко дну, “Серапионы” разошлись по своим литературным углам, а Шварц получил огромный опыт соединения литературы, театра и импровизации, который через несколько лет оживёт в его стихах, детских стихах, фельетонах и пьесах.

Весёлые капустники у “Серапионов” не давали пропитания, нужна была работа. И Шварц пошёл в литературные секретари к Корнею Чуковскому. Привёл его сын Чуковского Николай, который с юных лет перемещался в Доме искусств от одной студии к другой и был назначен младшим “Серапионовым братом”. Он уже писал стихи и занимался переводами. Дружба со Шварцем с периодами то сближения, то охлаждения длилась всю жизнь.

В то время он был тощ и костляв, – писал о Шварце Николай Чуковский, – носил гимнастерку, обмотки и красноармейские башмаки. <…> Жил я тогда ещё с родителями, на Кирочной улице. Родителям моим Женя Шварц понравился, и отец мой взял его к себе в секретари [17].

Секретарь “Белого волка”

В те дни, помогая Чуковскому составлять комментарии к Панаевой, я спросил его однажды с тоской: “Неужели я и в примечания никогда не попаду?” И Корней Иванович ответил со странной и недоброй усмешкой: “Не беспокойтесь, попадёте!”

“Когда в 1922 году наш театр закрылся, я, после нескольких приключений, попал секретарем к Корнею Ивановичу Чуковскому” – так начинается один из самых язвительных очерков Шварца “Белый волк”.

Корней Чуковский в начале 20-х годов был в Петрограде очень заметной фигурой. Он организовал издательство “Всемирная литература”, вел лекции и семинары в Доме литераторов и Доме искусств. Покинувший только что Петроград Горький передал ему часть своих полномочий.

Чуковский принадлежал к старшему поколению критиков и писателей. Он дружил с Ильёй Репиным, Леонидом Андреевым, Александром Блоком и другими легендарными людьми, что придавало ему особый авторитет.

После октября 1917 года началась эмиграция значительной части интеллектуального слоя страны, людей, которые вместе с читателями составляли культурный ландшафт Серебряного века. В России почти не осталось ярких имён из прежней эпохи. Чуковский оказался своего рода связующим звеном между двумя временами – дореволюционным и советским. И в то же время он был своеобразным мостом между уехавшими и оставшимися литераторами, не давая этой связи оборваться. В постреволюционном Петрограде он превратился в одного из адептов просвещения и отдавался этой работе без остатка.

Для Шварца приход в качестве секретаря к известному петроградскому критику был очень важным: его взяли на работу к самому Чуковскому – “жрецу от литературы”. Шварцу всегда хотелось нравиться: зрителям, друзьям, известным писателям, а уж Корнею Ивановичу тем более. Но желаемого контакта не получалось.

“Показывая руками, что он приветствует меня, прижимая их к сердцу, касаясь пальцами ковра в поясном поклоне, надув свои грубые губы, Корней Иванович глядел на меня, прищурив один глаз, с искренней ненавистью. Но я не обижался”.

Не обижался? Конечно, молодой Шварц, столь неуверенный в себе, был задет и угнетён. Его отталкивала холодность Чуковского. Сам он горел любовью к литературе и литераторам, но Корней Иванович любить себя не давал. Он холодно приветствовал своего секретаря, давал ему корректуру и уходил к себе. Про литературу они говорили редко. Однако наблюдательный секретарь видел, что это качество Чуковского распространялось и на детей, кроме маленькой дочки Мурочки, которую Чуковский