Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

в Петроград, там начал выходить детский альманах “Воробей”. Руководить изданием его пригласила Злата Ионовна Лилина – заведующая отделом народного образования, жена председателя Петроградского совета Григория Зиновьева.

Поначалу это был унылый детский журнал, орган петроградской пионерской и комсомольской организаций. С четвёртого номера, когда его фактически возглавил Маршак, в журнале появились новые рубрики, и он ожил, став по-настоящему занимательным.

Однажды в журнал пришел ослепительно красивый молодой человек, который писал очень слабые стихи, звали его Виталий Бианки. Когда Маршак узнал, что этот незадачливый поэт много лет занимается охотой, а его отец – ученый-орнитолог, то нашёл для Бианки подходящую литературную форму – рассказы о жизни животных. Теперь из номера в номер журнала стала выходить “Лесная газета”.

Потом на пороге редакции появились штурман дальнего плавания Борис Житков, астроном Всеволод Шаронов, инженер-химик М. Ильин (Илья Яковлевич Маршак – брат Самуила Яковлевича). В журнале стало печататься множество известных “взрослых” поэтов и писателей [30].

Уникальность и новизну журналу придавало сотрудничество литераторов и художников, которые становились соавторами журнала, а потом и замечательных детских книг, которые создавались в этой редакции [31].

С ноября 1924 года журнал стал называться “Новый Робинзон”. “…Ну а вся наша теперешняя жизнь? – писал Маршак в предисловии. – Разве она не Робинзоновская?.. Русские рабочие и крестьяне сейчас делают то, что до них ещё никогда и никто не делал… И наш ‘Новый Робинзон’ – только маленький молоточек среди десятков тысяч огромных рабочих молотов, кующих новую жизнь…” [32]

Маршак позвал к себе в журнал Евгения Шварца, а тот в 1925 году вызвал из Бахмута Николая Олейникова.

Редакция занимала три комнаты. В одной сидели художники, в другой – редакторы. В маленьком кабинете – Маршак.

Шварц писал о нём светло и проникновенно: “Человек, появившийся в этом кругу впервые, с удивлением, или скорее с почтительным ужасом, наблюдал, как тесная кучка людей титанически, отдавая все душевные силы, сооружала – тут не найти другого слова, – сооружала очередной номер тоненького детского журнала. Касается это прежде всего двух людей: Маршака, первого собирателя ленинградского отряда детских писателей, и в те дни ближайшего его друга Бориса Житкова. Далеко не все высиживали до конца очередных работ, но ни Маршак, ни Житков до глубокой ночи не ослабляли напряжения, не теряли высоты. Искали нужное слово. Именно слово”.

Что Шварц и Маршак значили друг для друга? Маршак был ловец талантов. Из одаренного человека он извлекал всё возможное, чтобы продвигать свои замыслы. Работа с Маршаком для Шварца стала его главной литературной школой.

Атмосфера здесь была абсолютно уникальной.

В 12 часов являлись все члены редколлегии, – вспоминал Ираклий Андроников, – садились вокруг стола, который занимал почти всю комнату, и уславливались, на какую тему будут писать. Каждый, закрывая рукой, писал своё, хохотал, писал, потом бросал это направо. Слева получал лист, хохотал ещё громче, прибавлял своё, бросал направо, слева получал лист… Когда все листы обходили стол, читали все варианты, умирали со смеху, выбирали лучший вариант, и все начинали его обрабатывать. Придут художники, оставят картинки – и остаются. Придут поэты, оставят стихи – и тоже остаются. Вот уже окончен рабочий день, в коридорах темнота, а у нас свет, хохот и словно праздник. Журнал выходил всегда вовремя и был интересный. На него кидались и дети и взрослые [33].

Любовь и слух к другому, к чужому таланту и делали Маршака центром притяжения для молодых гениев, окружавших его своеобразным радостным хороводом. Его театрально-импровизационный дух превратился в особый редакционный стиль, когда тексты и стихи дописывались и сочинялись совместно под общий хохот.

Работал Маршак не только в редакции, но и дома. Жил он тогда на Потёмкинской улице против Таврического сада. “Часто, поработав, мы выходили из прокуренной комнаты подышать свежим воздухом, – вспоминал Шварц. – Самуил Яковлевич утверждал, что если пожелать как следует, то можно полететь. Но при мне это ни разу ему не удалось, хотя он, случалось, пробегал быстро, маленькими шажками саженей пять. Вероятно, тяжёлый портфель, без которого я не могу его припомнить на улице, мешал Самуилу Яковлевичу отделиться от земли”.

В редакционной комнате на стене висел плакат “График – на фиг!” (что не мешало сдавать номера журналов чётко по расписанию).

Николай Олейников и Евгений Шварц в редакции Маршака

Своим появлением в ленинградской редакции “Нового Робинзона” Олейников был обязан Шварцу. Их отношения напоминали своеобразный двойной конферанс, где один начинал, а другой подхватывал. Так было ещё в бахмутском “Забое”, тот же творческий дуэт продолжил своё существование и в редакции Маршака. Шварца безусловно вдохновляло присутствие нового друга, который так великолепно чувствовал смешное.

В 1950-е годы Шварц размышлял над тем, как у них с Олейниковым проявлялся особенный юмор, который заражал всех окружающих.

“В нашем веселье… приветствовалось безумие. Остроумие в его французском представлении презиралось. Считалось доказанным, что русский юмор – не юмор положения, не юмор каламбура. Он в отчаянном нарушении законов логики и рассудка. (‘А невесте скажите, что она подлец’.)”

Исследователи верно отмечали, что “в Бахмуте были отобраны и отрепетированы ключевые для знаменитых ленинградских устных и письменных импровизаций Шварца с Олейниковым приёмы” [34]. Игры шли на нескольких полях: “абсурд в духе шуток Гоголя”, “шутливое соперничество на почве якобы любовной ревности” и “культивирование образа малограмотного графомана” [35].

“Пантелеев вспоминал, – писал Шварц, – как пришёл он в 26-м году впервые в жизни в детский отдел Госиздата и спросил в научном отделе у наших соседей, как ему найти Олейникова или Шварца. В это время соседняя дверь распахнулась и оттуда на четверень-ках с криком: “Я верблюд!” выскочил молодой кудрявый человек и, не заметив зрителей, скрылся обратно. “Это и есть Олейников”, – сказал редактор научного отдела, не выражая никаких чувств – ни удивления, ни осуждения, приученный, видимо, к поведению соседей”.

В 1928 году в редакции Маршака появился новый журнал “Ёж”, который был предназначен для детей 11–13 лет. Его ответственным редактором стал Николай Олейников, привлёкший к работе своих друзей-обэриутов: Даниила Хармса, Николая Заболоцкого и Александра Введенского.

Вслед за ним в 1930 году появился ежемесячный журнал для детей младшего возраста (5–8 лет) “Чиж” (“Чрезвычайно интересный журнал”). Работой над ним первоначально руководили Евгений Шварц и Николай Олейников.

Особенно хорош был “Чиж” – каждый номер его блистал превосходными картинками, уморительными рассказиками, отточенными, неожиданными, блистательными стихами. В эти годы Шварц пристрастился к раёшнику. В каждый номер “Чижа” и “Ежа” давал он новый раёшник, – весёлый, свободный, естественный, без того отпечатка фальшивой простонародности, который обычно лежит на раёшниках. Олейников участвовал в этих журналах не