Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

ни у другого. Совершалось обычное унылое явление. Люди талантливые, сильные, может быть даже могучие, поворачивались в ежедневных встречах самой своей слабой, самой тёмной стороной друг к другу. Вот и совершалось постепенно нечто до того печальное, а вместе и тёмное, ни разу прямо друг другу в глаза не высказанное. Ссора эта развела Маршака и Житкова навеки, похуже, чем смерть… И всех нас эта унылая междоусобица так или иначе разделила”.

Олейников как-то написал:

Маршаку позвонивши,

Я однажды устал,

И не евши, не пивши

Семь я суток стоял.

Очень было не мило

Слушать речи вождя.

С меня капало мыло

Наподобье дождя…

А Маршак на его злые шутки отвечал:

Берегись

Николая Олейникова,

Чей девиз:

“Никогда

Не жалей никого”.

Шварцу же было достаточно того, что его стихи, его шутки нравились читателям, редакции, Маршаку, друзьям. Но Олейникову этого было мало. Он считал, что Маршак дидактичен, что он захватывает все командные высоты и ведет редакцию не в том направлении.

На самом деле тут смешались, с одной стороны, амбиции двух талантливых и ярких писателей – Житкова и Олейникова, с другой – ощущение сотрудников, что Маршак исподволь меняет политику редакции. Это происходило на фоне того, что Олейников в это время переходил в ней на руководящие роли. Он был слишком честолюбив и ярок, с остро выраженным чувством литературного первенства, чтобы работать, как ему казалось, под диктатом Маршака. Но противоречие заключалось именно в том, что его дар раскрылся именно под влиянием Маршака.

“Говоря о демонизме Олейникова – писал в дневнике Шварц, – я для точности напомнил о его весёлости. Не следовало ли напоминать почаще и о его уме?.. Бывал он и печален.

Он был безжалостно честен и по отношению к себе. Но сила чувства сбивала его сильный ум с пути. Он страстно веровал в то, что чувствовал. Однажды он осуждал Хармса за то, что тот гордится своим отцом. Отец Олейникова был страшен, и вот сын не в силах был представить себе, что кто-нибудь может относиться к отцу иначе, чем с ненавистью и отвращением”.

Возможно, это презрение к отцу, к старшим могло каким-то образом перенестись на его отношение к Маршаку. Тут было слишком много непокорности и страсти, которая жила в Олейникове с его мрачных прошлых времён.

Шварц же, которого каждый тянул в свою сторону, решил просто незаметно исчезнуть. “Я отошёл и от Маршака, и от Житкова. И я был облит серной кислотой. Но с Житковым дружеские отношения всё же сохранились. Не такие, как были. Олейников обоих нас изуродовал в представлении друг друга. Только я знал, что изуродован, а Житков никак этого не предполагал…”

Но всё было ещё сложнее. Менялось время. Маршак тонко чувствовал перемены. На горизонте снова появился Горький, который собирался вернуться в СССР. Когда-то он помогал Маршаку в его начинаниях, теперь у них возникли далеко идущие планы по созданию детского издательства.

“Улица Чайковского. Кабинет Домбровского…”

Шутливое соперничество между Олейниковым и Шварцем на почве воображаемой любовной страсти ярче всего проявилось в стихотворных посвящениях редактору журналов Генриетте Давыдовне Левитиной:

Я люблю Генриетту Давыдовну,

А она меня, кажется, нет.

Ею Шварцу квитанция выдана,

Ну а мне и квитанции нет.

Ненавижу я Шварца проклятого,

За которым страдает она!

За него, за умом небогатого,

Замуж хочет, как рыбка, она…

Героиня знаменитого шуточного послания Николая Олейникова Генриетта Левитина заслуживает отдельного разговора. Чаще всего в литературных исследованиях говорится о весёлых посланиях и розыгрышах, посвящённых красавице-редактору. Но есть нечто такое, что остается в тени.

Эти стихи были написаны Олейниковым в 1932 году, когда она уже пять лет состояла в браке с Вячеславом Домбровским.

Генриетта Давыдовна Левитина была прехорошенькая молодая женщина, жена чекиста Домбровского… Она тоже служила в Детском отделе, и чаще её называли просто Груней. Шварц и Олейников играли, будто оба влюблены в неё, и сочиняли множество стихов, в которых поносили друг друга от ревности и воспевали свои любовные страдания [41], – вспоминал Николай Чуковский.

Ещё будучи сотрудницей журнала “Ёж”, она в конце 1920-х вышла замуж за начальника Секретно-оперативного управления ОГПУ по Ленинградскому военному округу Вячеслава Ромуальдовича Домбровского. Они стали жить в одной из роскошных квартир на улице Чайковского, 10, – бывшем особняке, построенном в середине XIX века в стиле необарокко. Улица Чайковского (до 1923 года Сергиевская), считавшаяся одной из самых аристократических улиц дореволюционного Петербурга, ещё долго сохраняла этот статус.

Сам Вячеслав Домбровский родился в Сибири, в семье польских ссыльных эсеров. Революционные идеи он впитал с детства. С четвёртого курса юридического факультета Томского университета ушёл на фронт Первой мировой, в Гражданскую воевал на стороне большевиков – в Туркестане, Закавказье; был сослуживцем Кирова. В 1922 году он стал наркомом внутренних дел Карельской республики, с 1923-го – заместителем председателя Петроградской ЧК по внешней разведке. С 1926-го – главой Секретно-оперативного управления ОГПУ.

В это время он и познакомился с Груней – сотрудницей объединенной редакции детских журналов “Ёж” и “Чиж”.

Как вспоминал их сын, знакомство произошло на одной из домашних вечеринок, где среди друзей-хозяев – музыкантов, артистов, литераторов – оказался уже немолодой и, по её мнению, как все военные, немного грубоватый моряк. Он сел к роялю и заиграл вальс Шопена. Играл увлечённо и профессионально. Она спросила, где он учился. Тот смутился и ответил: нигде. Она начала убеждать его поступить в консерваторию – мол, грех зарывать такой талант… [42]

Генриетта Левитина родилась в Прилуках, в еврейской семье. В Петрограде она поступила в Педагогический институт, где училась вместе с Николаем Заболоцким. Заболоцкий позже с увлечением включится в шутливую поэтическую игру вокруг Груни. Шварц, Олейников, Заболоцкий – все писали ей пародийные мадригалы, состязаясь в остроумии.

И Груня, и её муж относились к этому с иронией. Игра стала частью редакционного быта.

Когда в обеденный перерыв сотрудники покидали комнату, а мама пила чай с сухариком, – вспоминал её сын, – Шварц снимал трубку и громко говорил: “Барышня? Дайте ГПУ! Это ГПУ? Дайте Славушку! Славушка? Хорошая славушка на пороге лежит, а дурная далеко бежит!” – и с хохотом клал трубку. Он слышал, как мама звала отца Славушкой… [43]

Игра выходила и за пределы редакции. Весёлые друзья легко добирались до Чайковского, 10, где их встречал уютный и сытный дом. В парадной, скорее всего, стояла охрана, но их пропускали без вопросов.