Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Генриетта Давыдовна в 1954-м. Дмитрий Шостакович хлопотал о пересмотре её дела. Реабилитацию её пытался ускорить и Евгений Шварц. “Генриетту Давыдовну Левитину я хорошо знаю с 1928 года, – писал он 14 апреля 1955 года в Прокуратуру СССР и Президиум Верховного Совета СССР. – В течение ряда лет работал я вместе с нею в редакциях детских журналов ‘Ёж’ и ‘Чиж’. На работе тов. Левитина показала себя редактором чутким, добросовестным, внимательным. Она понимала высокие требования, которые необходимо предъявлять писателям, работающим для детей. …И я имел множество случаев убедиться в том, что и в жизни, как на работе, оставалась Генриетта Давыдовна настоящим советским человеком, хорошим общественником, хорошим товарищем…”

(“ПРИНЦЕССА: …Как интересно. А меня зовут Генриетта”. “Голый король”)

Шварц и обэриуты

Несмотря на близость с “Серапионами” в начале 1920-х годов, Шварц так и не стал участником их объединения. Он дружил с Хармсом, Заболоцким, но не вошёл в обэриутский круг. Возможно, зная о своём мягком характере, он заранее избегал любой зависимости от групп и объединений.

Шварц всегда был рядом и одновременно чуть в стороне – на полшага от своих “злейших друзей”, как он называл обэриутов. И, возможно, именно эта осторожная уклончивость уберегла его в трагические годы. Его имя не звучит в протоколах допросов конца 1930-х годов – по крайней мере, в тех, что до нас дошли.

Обэриуты появились в конце 1920-х неслучайно. Название их объединения расшифровывалось как “Объединение реального искусства”. В него входили Даниил Хармс, Александр Введенский, Николай Заболоцкий и другие. Отчасти они продолжали линию футуристов, которые к тому времени уже утратили былую революционную дерзость и оказались на службе у нового порядка. Обэриуты же сохраняли внутреннюю свободу и продолжали работать со словом, стремясь углубить и расширить его смысл и исследуя новые возможности языка.

Участие в создании детской литературы в редакции Маршака предоставляло им пространство для самых смелых экспериментов, тем более что именно детская речь, как считали многие лингвисты и поэты того времени, наиболее ярко проявляла корневую структуру языка.

При этом их гротескный чёрный юмор всё отчётливее вскрывал абсурд новой советской реальности.

Весел, ласков и красив

Зайчик шёл в кооператив… —

иронизировал коммунист Николай Олейников.

Или:

Колхозное движение —

Как я тебя люблю!

Испытываю жжение,

Но всё-таки терплю.

Шварц пародировал советские “ужастики” про кулаков:

В сиянье ночи лунной

Стоял большой колхоз.

Кулак, подлец безумный,

К колхозу подполоз.

Занятие подобными литературными экспериментами было для них органично. Шварц всегда был уверен в том, что его друзья по редакции Маршака абсолютно гениальны.

Однажды – это было в начале 1930-х годов – на дачу в Сестрорецке, где Шварц жил по соседству с Кавериным, приехали Хармс, Олейников и Заболоцкий. Гуляли. Лежали под дубом. Проделав длинный путь, они устали и выглядели мрачно. Олейников ругал окрестную природу. Потом Хармс по его просьбе прочел свое стихотворение:

Бог проснулся,

Отпер глаз,

Взял песчинку,

Бросил в нас…

Они были бедны, голодны. Шварцу пришлось объяснять, что денег у него нет, но он попробует что-то предпринять. Рядом жил Вениамин Каверин, который вёл более упорядоченную жизнь. Шварц пошел намекнуть, что приехали гости. Тот очень обрадовался и, накрыв стол на террасе, пригласил путников. Каверин уважал (особенно Заболоцкого, чьи стихи знал лучше других) интересных поэтов и писателей и стал с воодушевлением расспрашивать о том, как они создают новую форму, и об их методе письма.

Гости смотрели на него мрачно и с недоумением. Потому что, писал Шварц, они говорили на разных языках. Обэриуты не искали новой формы. Они просто не могли и не умели писать по-другому.

“Хармс говорил: ‘Хочу писать так, чтобы было чисто’. У них было отвращение ко всему, что стало литературой…”

“Они были гении, – подчеркивал Шварц. – Как сами говорили – шутя. И не очень шутя. Во всяком случае, именно возле них я понял: гениальность – не степень одарённости, или не только она, а особый склад всего существа. Для них, моих злейших друзей тех лет, не существовало тех законов, в которые свято верил Каверин. Они знали эти законы, понимали их гораздо органичнее, – и именно поэтому, по крайней правдивости своей, не могли их принять. Для них это была литература”.

Шварц восхищался умением Хармса мгновенно найти нужное слово.

“Мы все придумывали стихотворные рекламы для журнала Ёж. Я сочинил четверостишие – шутку, невозможную к печати даже в те легкомысленные годы: ‘Или сыну – Ёж, или в спину – нож’.

Прочёл Хармсу и пожаловался на неприятное сочетание ‘в спиНУ НОж’.

А он, не задумываясь, ответил:

‘А вы переставьте: ‘Или Ёж – сыну, или нож – в спину”’.

И я ещё раз проникся к нему уважением”.

Хармс, в отличие от громогласных Шварца и Олейникова, приходя в редакцию, вёл себя тихо. Садился в угол на кожаный диван и сосредоточенно курил свою трубку.

“И вдруг, – вспоминала современница, – когда наступает пауза, в полной тишине раздаётся тихий, спокойный, размеренный голос Хармса: ‘Пушкин любил кидаться камнями…’” [47]

Маршак искренне любил Хармса и говорил, что тот похож на молодого Тургенева или “щенка большой породы”.

В 1953 году, когда ОБЭРИУ давно распался, а Олейников и Хармс погибли, Шварц продолжал с ними мысленный диалог. В дневнике от 26 апреля он написал:

“Видели мы столько, сколько XIX веку и присниться не могло, а язык остался прежний. Только упростившим язык до полной чистоты удалось сказать правду”.

И всё же многое мешало ему стать их продолжателем. Писать с той же степенью упрощения и одновременно глубины.

В его дневнике остался странный, неопубликованный текст – “Страшный суд”. Он повествует о человеке, разрешившем себе страдать от вины перед умершим другом:

“Чтобы прийти в себя, Орлов стал играть в любимую игру – ‘вопросы и ответы’:

‘Девочка, девочка, – спросил он беззвучно стоявшую у ворот дома № 68 по Троицкой, – кого ты ждёшь?’

‘Маму’.

‘Ты обрадуешься, когда она придёт?’

‘Сначала…’

У Пяти углов встретил цистерну с бензином. – ‘Бензин, бензин, что делаешь?’

‘Возмущаюсь!’

Глупость. Трагическая глупость…

Орлов прибавил шагу, вышел на Фонтанку. – ‘Вода, вода, – спросил он, – отчего ты сегодня тёмная?’ – и не получил ответа.

Он перешёл мост, словно убегал…

Погружённый в неразрешимую задачу, он очнулся у рыбного магазина на Троицкой. В аквариуме карпы не понимали, что с ними, почему вода не даёт плыть, не расступается…” [48]

Шварц перебирал возможные начала, бросал, пробовал снова