Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

МАРИЯ ИВАНОВНА. За страх.

По версии Леонида Макарьева, пьеса “Ундервуд” возникла, когда они все вместе пришли навещать в больницу актрису ТЮЗа Елизавету Уварову и Шварц, пытаясь её развеселить, сказал, что напишет для неё роль в пьесе, где она будет играть злую ведьму Варварку, которая всё время щиплет усыновленную ею пионерку Марусю (эта роль предназначалась для Верочки Зандберг). Но так как Вера не подходила по росту на роль девочки, то Шварц вставит такую реплику в разговор с соседкой по дому:

ВАРВАРКА. Здравствуйте, Мария Ивановна! Опять выросла! Какая вы счастливая… Ваши девочки как девочки, а моя каждый день растёт!

Так рассказывал Леонид Макарьев. На 60-летии Шварца, когда они с труппой сидели за кулисами на юбилейном торжестве и за большим столом вспоминали, как складывался замысел пьесы, Вера Зандберг повторила слово в слово версию мужа, Леонида Макарьева. Шварц был раздосадован этим рассказом: “Разбитная, сильно пожилая женщина, называя меня Женей, повторяла: ‘Неужели вы не помните’…Когда Уварова лежала в больнице, я навестил её вместе с Зандберг. (Ничего подобного не было. Я ни разу не навестил Уварову. В те годы я не так хорошо был с нею знаком.) И чтобы утешить больную, я сказал ей: ‘Ты, Лиза (я в те годы был с Уваровой на ‘вы’), ты, Лиза, в моей пьесе будешь играть старуху, которая всех щиплет. А вы, Верочка, пионерку, которая растет каждый день и кажется выше своего роста. И стал шутить, хохмить (о ужас)… Ничего похожего на правду! Я слушал с глубочайшим интересом и не мог представить себе, что делалось в этой душе, какой путь ей пришлось пережить за эти годы, чтобы до такой степени всё забыть и научиться так подменять пережитое сочиненным. На самом же деле ‘Ундервуд’, как это ни грустно, был написан для неё. Я от тоски и избытка сил стал играть во влюбленность. В неё. В Зандберг. И увлёкся…”

Этот сюжет почти повторяет встречу Артура Кленнема из “Крошки Доррит” Диккенса со своей прежней возлюбленной, превратившейся спустя двадцать лет в толстую и глупую матрону. Досадуя на прозвучавшие мемуары, Шварц в дневниках несколько раз возвращается к истории возникновения “Ундервуда”. Но мемуары Макарьева и Зандберг были напечатаны в книге воспоминаний именно в том виде, который так не понравился Шварцу.

А вот версия самого Евгения Шварца: “…Итак, я подумал – а не влюбиться ли мне в кого-нибудь, что-то уж больно безрадостно живётся. Подумал с тем же тоскливым безразличием, с каким думают – напьюсь сегодня… Мания ничтожества в те годы усилилась у меня настолько, что я увлекся этой азартной игрой и даже страдал. Играя и страдая, я имел достаточно времени, чтобы разглядеть Макарьева, да и Верочку тоже. Роман не кончился ничем, и это усиливало иллюзию влюбленности”.

В день своего 60-летия Шварц вспомнит и запишет в дневнике, как он жил тогда, угадывая, “куда могут двигаться, как могут действовать герои пьесы”. Бродил по Невскому, глядел на окна… Почему-то особенно привлекал его жилой дом на углу Фонтанки и Невского, позже ставший зданием райсовета. За освещенными окнами двигались фигуры людей… Становился под чужими окнами в позу влюблённого, прекрасно понимая, что это – поза. Возвращался домой – работал. Через две недели пьесу закончил. Пошел к Макарьеву читать пьесу, опять же чтобы насладиться своей позой”.

После этого, вспоминает Евгений Шварц, был в гостях у Введенского, пили, шёл дождь. “Провожал я какую-то родственницу его, которая нравилась мне. На Марсовом поле мы сели на скамеечке. Небо очистилось. Я попытался поцеловать свою спутницу, но безуспешно. И чувство горькой обиды после речи чиновника усугубилось этим отказом. Я не нравился!”

На художественно-педагогическом совете театра пьесу посчитали недостаточно идейно выдержанной. Шварц жёстко ответил своим критикам. Для него это была абсолютно новая ситуация.

1. “Мелкий, неглубокий сюжет…” Можно, пожалуй, говорить о том, что идея недостаточно глубока. Но это уже другой вопрос. Что же касается “сюжета”, то его нельзя считать “мелким”. Абсолютно “мелкого” не существует. Сюжет пьесы “сложен”… Задачей построения сюжета было “взволновать” ребят, а вовсе не оставить их равнодушными, и этим объясняется целый ряд “приемов” и соотношений.

2. “Нет сегодняшнего дня…” Это неверно. Все “детали”, о которых упоминалось, возможны только сегодня. И в этом отношении несправедлив упрек во “вневременности” и “внепространственности” пьесы. Правда, в ней нет специфического “быта” как такового, но “быт” – чрезвычайно сложное явление. Трудно разобраться в этом понятии применительно к взрослой пьесе, а тем более – пьесе, написанной для детей. “Быт” является для нас чем-то таким уже знакомым, обычным, близким, что его можно в какой-то мере не показывать, а называть.

3. “Радио неуместно, надуманно, искусственно…” Но то, что дано в этом отношении в пьесе, фактически возможно. По “радио” можно говорить. Завтра “радио” уже не будет “фокусом”, “радио” – это наше сегодня. Пусть не близкое “сегодня”, но мы этим живем, и было бы странно отвергать “выдумку” только потому, что так пока не бывает. Но так должно быть. Потому совершенно уместно и “радио” в пьесе именно в такой подаче.

4. “Язык надуманный, не соответствующий возрасту персонажей…” Это неверно, так как дети, даже тринадцати-четырнадцати лет, в известной обстановке так говорить могут и говорят. И в пьесе они сделаны автором сознательно “красноречивыми”. Но ведь эта, всегда серая, безразличная речь никому не интересна, и детям, быть может, – в особенности. Даже так называемый “реалистический язык” в искусстве совсем не то что правильный, “обыденный язык”. Автор далек от каких бы то ни было сближений и сравнений, но если нужны примеры относительно “языка”, то достаточно назвать Сухово-Кобылина, Гоголя и других, чтобы видеть, как их “язык” не похож на “жизнь”. Речь, слова персона-жей, диалог не придуманы, не фальшивы, а живые, “загримированные”. В результате 10 человек проголосовало за пьесу, против – 3, воздержались – 2 [50].

Пьеса была совсем не похожа на то, что тогда шло в театрах. И дело было не только в сюжете, но прежде всего – в особом, шварцевском, языке, на котором говорили его герои. Вот, например, как изъясняется пионерка Маруся, когда понимает, что удочерившая её Варварка – настоящая разбойница:

МАРУСЯ. …Там все поверили, что она голубь. И арифметик, и заведующий. Уж на что умница Фекла, кухарка, и та поверила. А уж она, кажется, всякого насквозь видела. Кто лишнюю порцию съел, кто окно выбил – всё Фекла узнавала… А вот на Варварке прошиблась, Фекла. У тебя, говорит, будет теперь родная мать. Вот. Посмотрела