Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Когда её встретил Шварц, это была молодая, надломленная горем женщина: “Ей едва исполнилось двадцать пять лет. Любимое выражение её было ‘мне всё равно’. И в самом деле, она была безразлична к себе и ничего не боялась. Худенькая, очень ласковая со мной, она всё чистила зубы и ела хлородонт и спички, и курила, курила всё время…

Она была необычайно хороша, и, словно в расплату, к двадцати пяти годам здоровье её расшатали, душу едва не погубили. Она сама говорила позже, что от гибели спасла её гордость. Я думаю, что дело заключалось ещё в могучей её женственности, в простоте и силе её чувств. Развратить её жизнь не могла. Вокруг неё всё как бы оживало: и комната, и вещи, и цветы светились под её материнскими руками. И при всей доброте и женственности – ни тени слабости или сладости. Она держалась правдиво”.

Осенью, когда их отношения возобновились, он приходил к ней на Греческий проспект, 15, а уходя, оставлял небольшие записочки, в которых рассказывал о своей любви. Потом они поссорились, и он не приходил четыре дня. Она разорвала девять таких записок.

На пятый день, когда он снова появился на Греческом, они помирились. Катя потребовала, чтобы он снова написал ей те девять записок.

“Ладно, Катюша. Но это будут совсем новые письма, потому что мы теперь дружим по-новому. Теперь нет никакой возможности писать так, как я привык. Теперь приходится писать сначала. Прости, если письма будут глупые…”

Теперь уже Екатерина Ивановна не уничтожит ни одного его письма.

Во втором он писал: “…Во дворе бегают незнакомые собаки. Под воротами разговаривают чужие люди. Я перехожу на другую сторону, иду и смотрю на ваши окна. Тебя не видно. Вижу занавески, радио, иногда Сашку в наушниках. Греческая церковь, кричат пьяные, едут пустые трамваи – уже около часу. Я иду и думаю о тебе, о тебе, о тебе. Вот я какой”.

В четвёртом: “Мне больше всего на свете хочется, чтобы ты была счастливой, очень счастливой. Хорошо? Я всю жизнь жил по течению. Меня тащило от худого к хорошему, от несчастья к счастью. Я уже думал, что больше ничего мне на этом свете не увидеть. И вот я встретился с тобой. Это очень хорошо. Что будет дальше – не знаю и знать не хочу. До самой смерти мне будет тепло, когда я вспомню, что ты мне говоришь, твою рубашечку, тебя в рубашечке. Я тебя буду любить всегда. И всегда буду с тобой.

Когда я на тебя смотрю, ты начинаешь жмуриться, прятаться, сгонять мой взгляд глазами, губами. Ты у меня чудак”.

Когда их роман только начинал крепнуть, выяснилось, что Ганя беременна. Это был тот долгожданный ребёнок, о котором Шварц мечтал многие годы. Но девочка появилась на свет именно в тот момент, когда он уже не представлял своей жизни без Кати. Он забрал Ганю с младенцем из больницы – и сразу же ушёл от неё. Поступок казался невероятным и для него самого. С этого момента его жизнь словно раскололась на две части – между дочерью, которую он безмерно любил, и женщиной, без которой не мог существовать.

В это время Николай Чуковский с семьей снимал под Ленинградом дачу пополам со Шварцами. Он оказался невольным свидетелем развернувшейся драмы.

Весной 1929 года Ганя Холодова должна была родить. Шварцы стали подыскивать дачу, чтобы сразу после Ганиных родов туда переехать… Ганя приехала счастливая, довольная, гордая своим младенцем. Я спросил её, когда приедет Женя, и она мне уверенно ответила: завтра утром. Но он не приехал ни завтра, ни послезавтра, ни на третий день. Ганя, занятая ребёнком, забеспокоилась, но очень мало. Приехав, Шварц заперся с Ганей, и мы только слышали, как она кричала…

Он пробыл с ней час, наскоро простился с нами и побежал к поезду. Лицо у него было белое, в крупных каплях пота. Через три дня Ганя с младенцем и матерью переехала в город… Больше Шварц к ней не вернулся, и до конца жизни их связывала только дочка. Это была трудная, мучительная для обоих, но прочная связь, потому что Шварц очень любил свою дочь. Ему вообще было свойственно очень любить, и он никогда не умел противостоять любви, потому что был слабый человек.

(Заметим, в скобках, что это особое мнение Николая Чуковского.)

Продолжим цитату:

Он совершал решительные поступки именно потому, что чувствовал свою слабость. Полюбив Ганю, он прыгнул с набережной в Дон. Полюбив Екатерину Ивановну, он оставил Ганю и новорождённую дочь. В течение долгого времени он знал, что ему предстоит нанести Гане чудовищный удар; неизбежность этого так страшила его, что он всё откладывал и откладывал, ничем себя не выдавая; и удар, нанесённый внезапно, ничем не подготовленный, оказался вдвое страшнее. Вначале казалось, что удар он нанёс Гане, и только Гане; потом обнаружилось, что удар этот прежде всего сокрушил его самого [61].

Нет, не сокрушил. Шварц знал, что всё, что с ним происходит, – абсолютно правильно.

“Я подчинился силе любви своей и Катиной. И не обращал внимания на нездоровую, вечно сомневающуюся часть своего существа”, – написал он.

Шварц верил в их общую счастливую звезду. Слабость, о которой писал Чуковский, была преодолена любовью.

Она сделала его тем Шварцем, которого мы знаем по его бессмертным пьесам.

Любовь сделала его смелым. Удар создал того Шварца, которого все знают и любят до сих пор.

Наташа родилась 16 апреля 1929 года. Она и его новая жена Катя были самыми близкими Шварцу людьми.

“Всё должно быть чудесно”

В 1930 году Катя лежала в больнице. Шварц, вспоминая то время, писал: “Всё имело смысл, который я припоминаю смутно, проезжая там, где мы жили. Угол 7-й Советской и Суворовского проспекта. Время бедное – конец 29-го, 30-й год. Коллективизация. Магазины опустели. Хлеб выдавали по карточкам. Серые книжки, похожие на теперешние сберегательные. Талоны не вырезались – ставился штамп на данное число. Мясо, всё больше фарш, покупали мы на рынке, и Катя варила суп с фрикадельками. Суп – на первое, а фрикадельки – на второе”.

В доме было почти пусто: узкая кровать, шкафчик. Внешне всё казалось тяжёлым, но Шварц вспоминал это время как одно из самых счастливых в жизни. Катя читала его мысли, они стали единым существом.

В эти годы он написал пьесу “Клад” и первый вариант “Похождения Гогенштауфена”.

Он