Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Во время моей работы в Москве, в молодом тогда Театре имени Евг. Вахтангова, мне сказали как-то после репетиции, что вечером будет читать свою пьесу ленинградский драматург Шварц. Было это в 1931 году. Когда перед читкой выяснилось, что мы незнакомы, все очень удивились: ленинградцы! И нас познакомили. Шварц прочёл “Приключения Гогенштауфена”. Пьесу горячо обсуждали, признали интересной, но требующей доработки. Автор – скромный худощавый молодой блондин – сдержанной вежливостью выделялся из общего стиля более уверенных в себе и темпераментных ораторов. Он согласился со всеми замечаниями и больше к этой работе не возвращался [64].

Николай Акимов с юности мечтал быть художником и вовсе не собирался работать в театре. Он создавал прекрасные книжные иллюстрации, делал обложки и афиши спектаклей.

Случай привел его в театр. Сначала он оформлял спектакли как художник, но однажды, помогая незадачливому режиссёру исправить спектакль, настолько изменил его, что режиссёр написал имя Акимова на афише. Это и стало началом его карьеры. В 1929 году Николая Акимова официально признали, а уже в 1930 году Театр имени Вахтангова доверил ему постановку “Гамлета”. Спектакль принёс ему громкую и скандальную известность и обвинения в “формализме”.

Николай Акимов переехал в Ленинград. Стал работать в Ленинградском мюзик-холле и поставил синтетический спектакль по водевилю Лабиша, объединив драму, музыку, балет и цирковые элементы. Позже мюзик-холл закрыли, но за это время он сблизился с композитором Алексеем Животовым и группой молодых актёров. В 1935 году Акимову предложили “спасти” умирающий Театр Комедии. Он согласился. Вместе со своей молодой труппой переформатировал театр, и уже через год тот стал успешным.

“Николай Павлович Акимов, маленький, очень худенький, ногам его просторно в любых брючках, производит впечатление силы, – писал Шварц. – Вихри энергии заключает в себе его субтильная фигурка. Энергия эта не брызжет наружу, по-одесски, наподобие лимонадной пены. Она проявляется, когда нужно. Пусть только заденут его на заседании или на обсуждении работы театра, – новый человек удивится и, если он вызвал отпор, ужаснётся силе, которую привёл в действие. Проявляется его сила и в неутомимой настойчивости, с которой ведёт он дела театра, не пугаясь и не от-ступая. В отношениях с людьми ясен и прям. Невозможно представить себе, что он спрашивает случайно встретившегося знакомого: “Ну, как дела? Как жена? Что дочка?” Разговоры подобного рода ведутся чаще всего из боязливого желания поддержать мирные и смирные отношения. Его летящему к очередной цели существу просто непонятны потребности подобного рода. И кроме того, ему некогда. Даже людей, которых он любит, забывает он в пылу борьбы. Во время атаки не до нежностей. Из-за этого он прослыл среди людей тепловатых – человеком холодным. И в самом деле, его ясный и острый смысл действует на многих отрезвляюще и даже оскорбляюще. Из неясного, укромного мирка – на свет и мороз!”

Прекрасный портрет Николая Акимова оставила его ученица Нина Аловерт.

Он… походил скорее на инопланетянина: невысокого роста, худой, голова большая – лицо с крупными чертами, большие глаза странного разреза и посажены заметно неодинаково. Руки крупные и очень красивой формы. Впрочем, ни словесные описания, ни фотопортреты не дают о нём должного представления. Он и обращал на себя внимание прежде всего тем, что чем-то неуловимо не походил на людей. Мы так и называли его – селенит /лунный житель/. А уж когда Акимов начинал говорить, рядом меркли самые красивые мужчины… Он никогда не острил, но его сентенции были остроумны и парадоксальны, поскольку он умел, откинув привычные представления, посмотреть на вещи как будто бы впервые и честно… [65]

Отношения Акимова и Шварца, при глубоком уважении друг к другу, всегда оставались непростыми. Жёсткий, уверенный в себе Николай Акимов и мягкий, склонный к постоянным сомнениям Евгений Шварц.

Но Акимов знал цену Шварцу и всю жизнь был рядом с ним.

Такое сочетание острой наблюдательности и злого юмора с добрым отношением к человеку я наблюдал в своей жизни только ещё у одного замечательного человека – любимого моего драматурга Евгения Шварца [66].

Именно Акимов предложил Шварцу написать сатирическую сказку о “Голом короле”, возможно, для того, чтобы открыть свой новый театр пьесой современного автора.

Шварц и Акимов были убеждены, что создают антифашистскую пьесу. В Германии только что пришёл к власти Гитлер, объявивший немцев “высшей расой”. На площадях пылали костры из книг, инакомыслящих отправляли в лагеря, вокруг фюрера процветали угодничество и лицемерие. Всё это нашло отражение в пьесе – не в виде грубой карикатуры, а тонко, с иронической остротой. Но сатира, обнажавшая универсальные механизмы тоталитарного государства, невольно попадала и в более близкую цель – в стремительно набиравшую силу сталинскую диктатуру.

В Советской стране тоже затыкали рот инакомыслящим и сажали в лагеря (в 1933 году Шварц был участником поездки на Беломорканал), а картины лицемерия и лизоблюдства были явлены в полной мере на Первом съезде писателей. И Шварц писал свою сказку, может, и не желая того, но попадая в самый нерв властной системы.

Не вполне ясно, до или после Первого съезда писателей взялся Шварц за “Голого короля” – пьесу, первоначально названную “Принцесса и свинопас”. Он соединил три сказки Андерсена – “Свинопас”, “Голый король” и “Принцесса на горошине”, объединив их единым сюжетом. Принцессу он назвал Генриеттой – возможно вспомнив о Генриетте Давыдовне, той самой сотруднице детской редакции Маршака, которой все писали любовные стихи.

Я же тогда довёл работу почти до половины, – писал Акимов, – но она была запрещена Главреперткомом по причинам несформулированным [67].

Как же могли чиновники сформулировать то, что и помыслить было опасно. Пьеса была запрещена. Хотя, казалось бы, это была всем известная сказка про то, что король оказывается голым.

– Простите, вы не говорите на иностранных языках?

– Нет. С тех пор как его величество объявил, что наша нация есть высшая в мире, нам приказано начисто забыть иностранные языки.

КАМЕРДИНЕР (тихо). Господа ткачи! Вы люди почтенные, старые. Уважая ваши седины, предупреждаю вас: ни слова о наших национальных, многовековых, освящённых самим Создателем традициях. Наше государство – высшее в этом мире! Если вы будете сомневаться в этом, вас, невзирая на ваш возраст… (Шепчет что-то Христиану на ухо.)

ПОВАР. Книга моя “Вот как нужно готовить, господа” погибла.

ГЕНРИХ. Как? Когда?

ПОВАР (шёпотом). Когда пришла мода сжигать книги на площадях. В первые три дня сожгли все действительно опасные книги. А мода не прошла. Тогда начали жечь остальные книги без