Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Вокзал был переполнен ссылаемыми семьями бывших дворян, полицейских чинов, профессоров. Не заметить этого было невозможно.

И в продолжение этого зловещего сюжета, вспоминая тот же год, записал: “Однажды шел я сквозным коридором третьего этажа. Вижу – две старухи стоят, разглядывают мокрое пятно, выступившее на потолке. И ругают писателей: ‘Это они протекают, проклятые’. С такой страстью, так неистово бранились они, что я даже испугался. Но вот и они притерпелись. Наладился водопровод, перестали протекать трубы. Но солдатское лицо нашего коменданта Котова потемнело. Он стал здороваться строго, будто мы проштрафились в чём-то загадочном, известном ему одному. Очевидно, где-то в недоступных нам глубинах он получил соответствующие сведения. Был выслан несчастный Венде, высокий, мягкий, простодушный. Посадили группу молодых писателей. Среди них Острова <Дмитрия> [71] – опустела первая квартира в нашем отсеке”.

Друзья и соседи по “недоскрёбу”

В 1936 году они с Катей прожили около месяца в Александровке, на даче Литфонда. Потом вернулись в Ленинград.

Близкое соседство с кем-то сближало их ещё сильнее, а с кем-то, наоборот, разъединяло. Несмотря на то что друг юности Шварца Михаил Слонимский жил по соседству, в квартире 97, их отношения уже не были близкими. В 1950-е годы, вспоминая юность, Шварц писал, что он навсегда сохраняет благодарность Слонимскому за годы поддержки и счастливой дружбы, когда они были молоды. Но время делало своё дело.

В 1930-е годы Слонимский сближается с литературным функционером Петром Павленко, а затем с Александром Фадеевым, которые продвигали теорию социального заказа, то есть необходимости писать “нужные” книги. Возможно, с их подачи Слонимский и задумывает роман о политической оппозиции.

В июне 1933 года Слонимский читал роман в Союзе писателей; чтение провалилось (отзывы сохранились резкие – Вс. Иванов: “Дрянь”, Ю. Олеша: “Бездарен до гроба”; понравилось лишь Фадееву и Павленко). Рукопись гуляла по коридорам ЦК (ни один редактор уже не рискнул бы напечатать такую книгу без предварительного разрешения); политические обстоятельства месяц от месяца менялись, становясь всё более грозными, в такт этому рукопись теряла привлекательность для власти… [72]

Слонимский в начале 1930-х годов добивался встречи с чекистской верхушкой Ленинграда, чтобы поговорить о борьбе с оппозицией. Но тут прозвучал выстрел Николаева в Смольном. Убили Кирова, и вслед за этим была арестована вся верхушка НКВД. Слонимский очень испугался. В своей автобиографии он никогда не упоминал о существовании романа “Крепость”.

Уже тогда, в конце тридцатых годов, он маниакально много говорил, – вспоминал Каверин о Слонимском, – говорил, говорил, не замечая, что слушатели не хотят слушать его самооправдания, хотя никто не обвинял его в преступлениях против советской власти. Но он заранее оправдывался! Не обвиняли, но могли обвинить!.. Не арестовали, но могли арестовать!.. Надо было что-то заранее придумать, доказать, объяснить. Сама возможность ареста заставляла его трепетать [73].

Сам Слонимский, пережив Шварца на несколько лет, бóльшую часть воспоминаний о нём посвятил их общим серапионовским годам и поездке в Бахмут. Дальше – всё пунктиром. И под конец – такой рассказ:

В середине тридцатых годов среди других был несправедливо арестован и Н. М. Олейников, ныне посмертно реабилитированный. Вскоре после его ареста некто длительным ночным звонком постарался напомнить Шварцу, что может прийти и его черёд. Отворив дверь, Женя услышал только, как кто-то быстро сбегает по лестнице вниз” [74].

Эта история, рассказанная Слонимским, не совсем понятна. Но выразительна. Сам Шварц ничего подобного не вспоминал.

С Кавериным, жившим в квартире 100 – левый флигель, выходящий на Малую Конюшенную улицу, пятый этаж, – Шварц прошёл рядом через всю жизнь. Их связывала не только эпоха “Серапионов”. Они стали ещё ближе после того, как Шварц женился на Екатерине Ивановне, бывшей жене брата Каверина. Казалось бы, этот развод мог бы их разъединить, но нет – напротив, сблизил. Шварц сначала относился к Каверину с иронией: видел его эгоцентризм, неумение чувствовать и понимать других.

“Бог послал ему ровную, на редкость счастливую судьбу, – писал Шварц, – похожую на шоссейную дорогу, по которой катится не телега его жизни, а её легковой автомобиль. Зощенко как-то, желая утешить Маршака в тяжёлую минуту его жизни, сказал: ‘В хороших условиях люди хороши, в плохих – плохи, а в ужасных – ужасны’. Каверин был хорош потому ещё, что верил в то, что ему хорошо. Не все удачники понимают, как они счастливы, и ревниво косятся на соседа-бедняка. Для Каверина это было просто невозможно. Мы часто отводили душу, браня его за эгоизм, самодовольство, за то, что интересуется он только самим собой, тогда как мы пристально заняты также и чужими делами. Но за тридцать лет нашего знакомства не припомню я случая, чтобы он встретил меня или мою работу с раздражением, невниманием, ревнивым страхом”.

Тем удивительнее были слова, которые Каверин напишет о Шварце после его смерти, когда ему удастся в архиве прочесть горькие страницы о себе:

Между нами долго были довольно сложные отношения, но не с моей, а с его стороны. Он с удивительной проницательностью понимал людей и судил о них беспощадно строго. Об этом почти ничего нет в книге “Мы знали Евгения Шварца”, потому что он был одновременно человеком добрым, умным и остроумным, искренним – больше, чем позволял произвол, талантливым, щедрым и великодушным. Он легко разгадал мои дурные стороны: скупость, отчасти врождённую, отчасти благоприобретённую – в молодости я был беден (с годами скупость прошла), самоуверенность (которая впоследствии сменилась неуверенностью, но только в профессиональном отношении), душевную ограниченность, естественную для человека, который постоянно думает о себе. Кроме того, он считал меня писателем головным, сухим, бесполезно сложным и едва ли способным изобразить глубокое чувство. Короче говоря, он ясно видел мои дурные стороны и с трудом, медленно менял своё отношение ко мне. Оно сильно ухудшилось после одной нелепой ссоры, в которой был виноват я. Но потом Шварц стал как бы привыкать ко мне, а может быть, понял, что я, так же как он, меняюсь [75].

Через Каверина и его жену Лиду, сестру Юрия Тынянова, для Шварца перекидывался мостик к самому Тынянову. К Лиде Тыняновой он питал огромную симпатию – не только потому, что она была верным человеком, но ещё и потому, что обладала особым “умом души”:

“И позже узнал я, не без удовольствия, что она, когда смотрела – видела. У неё был дар, рассказывая, передать то, что заметила, очень похоже и весело”.

Шварц много раз возвращался к образу умершего к тому времени Юрия Тынянова: “Которого я