Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

С этой работы возникла невидимая связь между Шварцем и Яниной Жеймо, которая соединит их после войны в работе над “Золушкой”.

“Но я поближе разглядел Янечку Жеймо и почувствовал, в чём её прелесть, – писал Шварц. – Всё её существо – туго натянутая струнка. И всегда верно настроенная. И всегда готовая играть. Объяснить, что она делает, доказать свою правоту могла она только действием, как струна музыкой. Да и то – людям музыкальным. Поэтому на репетициях она часто плакала – слов не находила, а действовать верно ей не давали. Я не попал в Ялту на съемку несчастной “Леночки”, но Олейников был там, и даже у этого демонического человека не нашлось серной кислоты для того, чтобы уничтожить её, изуродовать в её отсутствие. И он говорил о ней осторожно и ласково, испытав её в разговорах на самые различные темы. Она была создана для того, чтобы играть. А вне этого оставалась беспомощной и сердилась, как сердятся иной раз глухонемые. В Доме кино праздновали однажды полушутя-полусерьёзно, в те легкомысленные времена это было допустимо, её юбилей – что-то не по возрасту огромный. Ведь начала она свою актерскую жизнь в пять лет. И весь юбилей проводился бережно, и ласково, и весело. Мы с Олейниковым сочинили кантату, которая начиналась так:

От Нью-Йорка и до Клина

На сердцах у всех клеймо

Под названием Янина

Болеславовна Жеймо.

И после всех речей растроганная, раскрасневшаяся, маленькая, как куколка, разодетая по-праздничному, будто принцесса, открыв наивно свои серые глазища, прокричала Янечка в ответ какие-то обещания, может быть, чуть газетные, чуть казенные, но все поняли музыку её речи и слова не осудили”.

Начало стихотворения выглядело так:

Вашей чудною игрою

(Уж на что, кажись, востёр)

Поражается порою

Самый строгий режиссёр.

Люди плачут и смеются,

Жадно глядя на экран.

Ростом с маленькое блюдце,

А талантище с Монблан.

Не сердись на нас, Янина,

Но мы скажем без прикрас:

И рояль, и мандолина —

Все играют хуже Вас!

В 1936 году на экраны вышел ещё один фильм по сценарию, написанному Шварцем и Олейниковым. Он назывался “На отдыхе”. Сценаристы создали сатирическую историю о беззаботном на первый взгляд отдыхе советских граждан в роскошном санатории на берегу Чёрного моря. В это идиллическое место приезжает загадочный отдыхающий – на самом деле известный полярник Лебедев, с чемоданом, полным часов. Через некоторое время обитатели санатория начинают принимать его то за вора, то за шпиона, то за вредителя.

Фильм начинается с перебранки двух пожилых отдыхающих. Он – старый политкаторжанин Николай Николаевич Орлов, она – его давний друг и единомышленник Анна Ивановна Морозова. Вместо того чтобы наслаждаться солнцем и морем, оба с маниакальным усердием начинают следить за молодым человеком, становясь участниками всё более абсурдных сцен. Водевильные ситуации, суета, бесконечная беготня по коридорам дома отдыха – всё это несомненно отражает почерк Шварца. А вот мрачный подтекст шпиономании и абсурдные тексты песен, по мнению киноведа Петра Багрова, принадлежат Олейникову:

Потерял я сон,

Прекратил питание.

Очень я влюблён

В нежное создание.

Нет милей и краше

Этого создания.

Нету многограннее

Милой Тани нашей…

Были там и замечательные реплики, например разговор завхоза с коровой в саду: “А ну-ка позвольте вам выйти вон! Я тебя на вторые блюда порежу. Гадюка вы! Тварь!.. Сейчас будет оскорбление действием! На тебе, на тебе! Животное какое-то, а не человек…”

Шварц с разочарованием вспоминал о том, во что превратили фильм на съёмочной площадке: “Не знаю, помогло бы это делу или нет, но материал, снятый в Крыму, просто ошеломил меня полным несовпадением со сценарием. Даже просто сюжетные, чисто смысловые моменты исчезли начисто, да и всё тут. И со мной произошла обычная вещь. Вместо того чтобы ринуться на спасение самого себя в конце концов, я отошёл в сторону, уклонился окончательно”.

Режиссёр фильма Иогансон вскоре подвергся резкой критике. В газете “Ленинградская правда” от 7 ноября 1936 года появилась статья под заголовком “Пора отвечать за ошибки”, в которой картину жёстко разнесли. Вслед за этой разгромной рецензией по картине прошлись и братья Тур. В “Известиях” от 17 ноября 1936 года они издевательски восклицали:

Неизвестно, почему сценаристы Олейников и Шварц написали такую “жеребятину”, режиссёр Иогансон её поставил, а “Ленфильм” выпустил! (Протокол бреда // Известия. 1936. 17 ноября).

Разлад. “Меня тяжело поразил самый близкий мне человек”

Шварц несколько раз пытался в дневниках рассказать о том, что в эти годы произошло между ним и Катей. Рассказ не получался. А в их жизни происходила череда несчастий. Катя теряет их общего ребёнка. Тяжело болеет, затем переносит сложную операцию.

Он пишет о 1937 годе: “Поправилась Катя. И тут и разыгрались те беды, о которых не стану рассказывать. Ждать их я не мог. И примириться с ними по-настоящему не могу. А кончились они – пришли другие… И довольно об этом”.

Что это за беды? Произошло ли между ними что-то драматическое? Пыталась ли она уйти? Непонятно.

В августе 1951 года, говоря о характере жены, о любви к ней, он снова приближается к этой теме. “Она всю жизнь боялась влюбляться – сила её любви не знает границ. Она в любви проста, правдива и щедра. Не щадит себя. И этот огонь никогда в ней не угасал. И никогда в ней не угасал второй её дар – сила материнской любви. Мы прожили вместе уже двадцать два года, и я испытал со всей полнотой и счастье, и горе, которое могут дать человеку эти свойства женщины. Самое большое счастье вот в чём: никогда или почти никогда любовь в нашем доме не падала до