Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

того, чтобы будни, быт и сор заслоняли её. А ведь мы уже не молоды. И простота, здоровье и сила любви (её, не моей) избавили нас от самого непристойного разврата – от разврата супружеского. И ни разу Катя не сказала мне неправды. И ни разу не изменила мне, хотя однажды (январь – февраль – март 1937 г.) опасность была близка. Для неё изменить значило уйти. А уйти от меня она не могла. Не по моим особенным достоинствам, а по своей великой любви. Как детей любят ни за что, так и она любит меня, и я со всем своим недоверием к себе – верю ей. Она очень красива. И знает это. И старается всегда быть в достойной своей красоты и женственности форме”.

Значит, именно в этом страшном году Шварца настиг и личный разлад, глубокий, горестный.

В декабре 1956 года он уже совсем близко подходит к этой теме.

“О начале рокового 37-го года никогда не хватит у меня сил рассказывать: я был вдруг настигнут бедой, меня тяжело поразил самый близкий мне человек. А остальные друзья оживились, преисполнились радости, словно опьянели от этого завлекательного зрелища. Зимой в Александровке открылось у нас некоторое подобие дома отдыха, названное лыжной станцией. Мы с Катюшей уехали туда на несколько дней. Однажды я проводил её в город. Должно было окончательно решиться, что будет с нами дальше. Надев лыжный костюм, взял финские санки и побежал в Сестрорецк по шоссе. Недалеко от Разлива встретил я марширующий старательно отряд в противогазовых касках. Резиновые головы с острыми носиками повернулись в мою сторону, уставились с бессмысленным любопытством. Когда бежал я по улице с низенькими домиками, приближаясь к озеру, к плотине, к мостам, люди стояли на крыльце, посмеивались. Мне чудилось, что надо мной. Вернее всего, обсуждали они тот отряд с резиновыми головами, что прошёл недавно. А может быть, и я, бегущий на финских санках, в самом деле представлялся им смешным. Все кончилось давно, скоро уж двадцать лет пройдёт. Через месяц-другой. А я всё не могу прикоснуться к больному месту”.

Резиновые головы с острыми носиками. Люди, которые смотрят на него и смеются. Всё это картины словно из жутких снов.

Но ещё страшнее для него было поведение ближнего круга, который, судя по всему, что-то знал об их возможном разрыве и, как в театре, ждал развязки.

“И друзья, друзья, их оживление и радость! Всё кончилось ничем в буквальном смысле этого слова. Ничем и ничем. Но друзья долго не могли с этим примириться. Однажды Олейников почти что в лоб принялся расспрашивать о том, что делается у нас. Я ответил ему и сказал: ‘Вот и все, больше ничем тебя порадовать не могу’”.

И он, с его внезапной, не всегда действующей впечатлительностью, даже добротой, изменился в лице и сказал: “Ну какая там радость! Просто мы живём все нелепо…” И замолчал. “Едва наладились личные мои дела, о которых не буду больше говорить, как начиная с весны разразилась гроза…”

Грозой Шварц назовет ливень арестов, который застигнет всех осенью 1937 года.

В “Телефонной книжке” он писал, что телефон был в те дни его мукой. Палачом.

“Такого одиночества не испытал я ни разу в жизни. Дальше – больше. Телефон сообщал то, что не зажило до сих пор. Мои друзья исчезли. Многие из них”.

Есть граница, за которой чужая драма превращается в неразрешимую тайну, – даже если это драма самых близких людей. Шварц до конца не смог выразить словами то, что пережил в те страшные месяцы. Но он придал этому другую форму – сказку. Пьеса “Обыкновенное чудо”, посвящённая жене, и стала его разговором о том, что он пережил. Ответом на ту боль.

Чумные повозки 1937 года

Шварца постоянно мучили воспоминания о последней встрече с Олейниковым летом 1937 года, их последний разговор. Он вновь и вновь прокручивал в голове вопрос, что же хотел сказать перед арестом его друг, зачем вызвал на прогулку.

Олейников случайно встретился со Шварцем на улице. Он только вернулся с юга. Они договорились о встрече. Олейников сказал, что ему надо сообщить нечто очень важное. Утром они поехали в Сестрорецк. Гуляли. Потом доехали до Разлива, где Шварц с Катериной Ивановной снимали дачу рядом с дочкой Наташей. Но разговор никак не клеился, и, как писал Шварц, внутренне расстояние между ними стало только больше. Они никак не находили общего языка. Шварц пошёл проводить его на станцию. “И тут он начал: ‘Вот что я хотел тебе сказать…’ Потом запнулся. И вдруг сообщил общеизвестную историю о домработницах и Котове”.

Дело было вот в чём. В писательской надстройке стали происходить странные вещи. Комендант их дома Котов тайно собирал всех домработниц и просил их следить за писателями. Тем, кто сумеет поймать врагов, обещали комнату и прописку в освободившейся квартире. Каждый день из дома кто-нибудь исчезал, а домработницы передавали друг другу новости об освобождённой жилплощади.

“Я удивился, – вспоминал Шварц. – История эта была давно и широко известна. Почему Николай Макарович вдруг решил заговорить о ней после столь длительных подходов, запнувшись. Я сказал, что всё это знаю. “Но это правда! – ответил Николай Макарович. – Уверяю тебя, что всё так и было, как рассказывают”. И я почувствовал с безошибочной ясностью, что Николай Макарович хотел поговорить о чём-то другом, да язык не повернулся. О чём? О том, что уверен в своей гибели и, как все, не может двинуться с места, ждёт? О том, что делать? О семье? О том, как вести себя – там? Никогда не узнать. Подошёл поезд, и мы расстались навсегда”.

Олейников, только вернувшийся после долгого отсутствия в писательский дом на Грибоедова, мог впервые узнать подробности о работе коменданта Котова с домработницами и решить, что это результаты их доносов.

Но возможно ещё, что Олейников хотел предупредить Шварца о том, что ему может угрожать опасность в связи с арестом его друга Дмитрия Жукова, япониста и востоковеда. Он и его жена Лидия Жукова – друзья Николая Чуковского, снимали дачу вместе со Шварцами и были достаточно близки. Лидия Жукова писала, что как только Олейников вернулся с юга и узнал об аресте Жукова, он тут же позвонил.

“Всё остаётся как было. Как дружили, так и будем дружить”. Струсить – он не мог себе этого позволить! [79]

Драма состояла в том, что именно на основании показаний Дмитрия Жукова, данных под пытками, Олейников и был арестован. Но он, конечно же, об этом не знал. Но чувствовать