Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Николай Олейников был арестован 20 июля 1937 года Управлением НКВД по Ленинградской области. В то время он специально поселился в чужой квартире на Караванной улице. Его там нашли и повели пешком на квартиру в писательский дом.

Позднее Антон Шварц (двоюродный брат Евгения) рассказывал Ларисе Олейниковой:

Я вышел рано утром, встретил Николая на Итальянской. Он шел спокойный в сопровождении двух мужчин. Я спросил его: “Как дела, Коля?” Он сказал: “Жизнь, Тоня, прекрасна!” И тут я понял… [80]

Ираклий Андроников ночевал в эту ночь в надстройке. Приехал по делам из Москвы и рано вышел из дому. Смотрит, идет Олейников. Он крикнул: “Коля, куда ты так рано?” И тут только заметил, что Олейников не один, что по бокам его два типа с винтовками. Должно быть, где-то за углом поджидал их “чёрный ворон”. Они тогда так и шныряли по городу, цинично, буднично, без всякой мимикрии, не “мясо”, не “молоко”, появившиеся позже, а просто деловые, черные, быстрые машины, доставляющие человеческие души прямо по назначению, в ад. Николай Макарович оглянулся. Ухмыльнулся. И всё! [81]

Обвинялся Олейников в том, что “являлся участником контрреволюционной троцкистской организации, проводил контрреволюционную вредительскую и террористическую работу”. Постановлением Комиссии НКВД и Прокурора СССР от 19 ноября 1937 года была определена высшая мера наказания – расстрел. Расстрелян 24 ноября 1937 года в один день с Дмитрием Жуковым.

Лидия Корнеевна Чуковская, распутывая всю свою жизнь узел арестов и расстрелов сотрудников Детлита (по этому делу проходил её любимый муж Матвей Бронштейн), ознакомившись со следственными делами своих друзей и знакомых, 6 августа 1991 года сделала в дневнике такую запись:

Самая соленая соль – дело Олейникова. Донской казак, здоровый мужчина во цвете лет, сдался на 18-й день… Чем же его добили? Конвейер, стойка? Похоронен он там же, где Митя, на Левашёвском кладбище. И Сережа [Безбородов] – тоже сдавшийся богатырь, мощный полярник! И он там же… И оба они – по делу Жукова, хотя не имели к Жукову ни малейшего отношения… Да, интересно, что на Маршака, которого он терпеть не мог, НМО [Николай Макарович Олейников] показаний не дал. Вот под каким предлогом: “Я с Маршаком в ссоре, не встречаюсь с ним и потому ничего о нём сказать не могу”. Очень благородно. Разумеется, не это спасло С. Я. [Маршака] – с какого-то дня его из Детиздатского дела изъяли (по слухам, он или кто-то мощный написал о нём Молотову, а Светлана Молотова любила его стихи). Но во всяком случае НМО проявил большое благородство [82].

Это очень важное свидетельство.

Вскоре после ареста Олейникова состоялось заседание правления Союза писателей, куда вызвали Шварца. От него требовали, чтобы он рассказал о своих связях с врагом народа. “Единственно, что я сказал: ‘Олейников был человеком скрытным. То, что он оказался врагом народа, для меня полная неожиданность’. После этого спрашивали меня, как я с ним подружился. Где. И так далее. …Я стоял у тощеньких колонн гостиной рококо, испытывая отвращение и ужас, но чувствуя, что не могу выступить против Олейникова, хоть умри.

После страшных этих дней чувство чумы, гибели, ядовитости самого воздуха, окружающего нас, ещё сгустилось. Мой допрос на заседании правления кончился ничем. Тогдашний секретарь наш потребовал, чтобы я написал на имя секретариата Союза заявление, в котором ответил бы на те вопросы, что мне задавали. Но и в этом заявлении я не прибавил ничего к тому, что с меня требовали. Никогда я не думал, что хватит у меня спокойствия заглянуть в те убийственные дни, но вот заглядываю. После исчезновения Олейникова, после допроса на собрании ожидание занесённого надо мной удара всё крепло. Мы в Разливе ложились спать умышленно поздно. Почему-то казалось особенно позорным стоять перед посланцами судьбы в одном белье и натягивать штаны у них на глазах. Перед тем, как лечь, выходил я на улицу. Ночи ещё светлые. По главной улице, буксуя и гудя, ползут чумные колесницы. Вот одна замирает на перекрёстке, будто почуяв добычу, размышляет: не свернуть ли? И я, не знающий за собой никакой вины, стою и жду, как на бойне, именно в силу невинности своей. В город переехали мы довольно рано. И тут продолжалось всё то же”.

Вениамин Каверин вспоминал, что тогда все уже смирились с формулой “арестован – значит виноват”. Но многие продолжали спрашивать: “За что?” Шварц однажды пошутил над наивным вопросом его жены, ответив: “А я знаю, да не скажу”.

Аресты в писательском доме поражали воображение.

Были арестованы писатели Д. И. Остров (кв. 86), З. Я. Штейман (кв. 56), М. Г. Майзель (кв. 50), Е. М. Тагер (кв. 55), Я. А. Калнынь (кв. 80), Ю. С. Берзин (кв. 18), Г. И. Куклин (кв. 4), Борис Корнилов (кв. 123), Валентин Стенич (кв. 126).

Сильва Гитович вспоминала, как это происходило:

Каждую ночь у них под окнами гудели машины, и они не спали, тревожно прислушиваясь к шагам на лестнице. По утрам дворники называли номера квартир, где ночью проходили обыски.

В отличие от установившихся тогда “правил”, Николая Заболоцкого арестовали днём.

Перед арестом Николай Алексеевич жил в Доме творчества в Елизаветино. Секретарь парторганизации Григорий Мирошниченко вызвал его телеграммой, в которой указывалось, что по решению парткома Заболоцкий должен явиться 18 марта к четырём часам дня. Николай Алексеевич приехал утром, зашел к ним домой, и они договорились, что как только он освободится, он сразу же вернется, останется у них обедать и прочтёт первую главу только что им переведённого “Слова о полку Игореве” [83].

Обед уже давно стоял на столе, но Николай Алексеевич всё не приходил. Сильва несколько раз звонила к ним домой, не понимая, чей мужской голос отвечает ей, что Николая Алексеевича нет дома.

А это рассказ Л. Пантелеева:

В течение полутора-двух лет не было ночи, когда в квартире кого-нибудь из наших знакомых, родственников, друзей не звучал длинный и властный звонок, и не было утра, когда бы мы не спрашивали друг у друга:

– Кого?

Или:

– Кто?

Даже в таком небольшом поселке, как Разлив, каждую ночь раздавались приглушённые, вороватые автомобильные гудки, скрипели по песку шины.

У хозяев соседнего с нами дома арестовали дочь, работницу Сестрорецкого оружейного завода.

– За что?

– Пела какие-то частушки.

Но это было только предположение, попытка понять, догадаться, проделать в мешке дырочку. Не надо