Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

было петь частушек, чтобы угодить в те годы на улицу Воинова, на Константиноградскую, на Нижегородскую, в Кресты. Наискось от нас, на другой стороне улицы, жила семья рабочего Емельянова, того самого, у которого в 1917 году скрывался Ленин. У них тоже тем летом кого-то арестовали, не помню, самого или сыновей…

Ни я, ни Евгений Львович ночами не спали. Сидели по своим светёлкам, работали, прислушивались к автомобильным гудочкам. И были, как говорится, готовы ко всему. Утром отсыпались, а после обеда, встречаясь, говорили об этом. Но не только об этом. И притом напропалую шутили, острили. Да, к чести нашей и во спасение, юмор не умирал в России ни в те годы, ни в лихую пору войны, ни в другие часы и минуты нашей великой эпохи.

Помню, Евгений Львович возмущался “кустарщиной”, “неорганизованностью” тогдашних работников безопасности.

– Чудаки! Дилетанты! – говорил он. – Чего они ковыряются? Знаешь, как бы я поступил на их месте? Приехал бы в большом автофургоне, остановился где-нибудь у вокзала или у гастронома и дал бы во всю мощь гудок.

– Ну и что?

– Ну и все, кто ждет, – а ведь ждут в каждом доме, – спокойно, без паники вышли бы на этот гудок с узелками, с чистым бельем, с чаем и сахаром… [84]

Лев Левин вспоминал, как однажды он встретился со Шварцем у общих друзей. В то время его исключили из Союза писателей и ему грозил арест. При встрече он показал Шварцу статью, в которой его называли авербаховским приспешником и намекали на всевозможные меры расправы.

Пробежав статью, Евгений Львович на мгновение помрачнел и внутренне весь напрягся, но тут же овладел собой. “Обратите внимание на нашего Леву, – сказал он тем особым комически-серьёзным тоном, каким умел говорить, кажется, он один. – Ему поразительно идёт быть исключенным из Союза писателей. Пожалуйста, – обратился он ко мне, – когда тебя восстановят, постарайся выглядеть по крайней мере не хуже”. Все засмеялись, хотя не могли не понимать, что думать о моём восстановлении было, мягко говоря, преждевременно. Я тоже отлично понимал это, но – странное дело – только что прочитанная статья уже не казалась мне такой угрожающе-страшной. Когда меня действительно восстановили в Союзе писателей – это случилось больше года спустя – и я встретился с Евгением Львовичем впервые по восстановлении, он подозрительно посмотрел на меня и с искренне соболезнующим видом сказал: “Ты сегодня плохо выглядишь”. Глаза его смеялись. На этот раз я, слава богу, понял, что он шутит. Я чувствовал себя совершенно здоровым… [85]

Шварц умел шутить даже в такое время. Что ему ещё оставалось делать?

Но в 1956 году он решился написать об ужасе 1937 года. “Начиная с весны [1937 года] разразилась гроза и пошла всё кругом крушить, и невозможно было понять, кого убьет следующий удар молнии. И никто не убегал и не прятался. Человек, знающий за собой вину, понимает, как вести себя: уголовник добывает подложный паспорт, бежит в другой город. А будущие враги народа, не двигаясь, ждали удара страшной антихристовой печати. Они чуяли кровь, как быки на бойне, чуяли, что печать “враг народа” пришибает без отбора, любого, – и стояли на месте, покорно, как быки, подставляя голову. Как бежать, не зная за собой вины? Как держаться на допросах? И люди гибли, как в бреду, признаваясь в неслыханных преступлениях: в шпионаже, в диверсиях, в терроре, во вредительстве. И исчезали без следа, а за ними высылали жен и детей, целые семьи. Нет, этого ещё никто не переживал за всю свою жизнь, никто не засыпал и не просыпался с чувством невиданной, ни на что не похожей беды, обрушившейся на страну. Нет ничего более косного, чем быт. Мы жили внешне как прежде. Устраивались вечера в Доме писателя. Мы ели и пили. И смеялись. По рабскому положению смеялись и над бедой всеобщей, – а что мы ещё могли сделать? Любовь оставалась любовью, жизнь – жизнью, но каждый миг был пропитан ужасом. И угрозой позора”.

После ареста Николая Заболоцкого его жена Катерина Васильевна пришла к Шварцам и рассказала, как во время обыска они с мужем сидели на диване, держась за руки.

Позднее Заболоцкий описал свой страшный арест, допросы, избиения и пребывание в психиатрической больнице в Крестах в очерке “История одного заключения”. Несмотря на пытки, он выдержал всё и не подписал ни одного ложного показания. Его приговорили к пяти годам лагерей – срок, который растянулся на 6 лет лагерей и 2 года ссылки.

Все эти годы Катерина Васильевна жила рядом со Шварцами. Они часто забирали к себе её детей. А она – не только изо всех сил старалась добиться освобождения мужа, но, как только тот вышел на поселение, отправилась к нему в ссылку с маленькими детьми. Шварц подчеркивает главное: она никогда не жаловалась. Переносила горе с поразительной стойкостью и внутренним достоинством.

“Два года прожили мы бок о бок, и не было случая, чтобы пожаловалась она на судьбу. И целый день работала. Вязала кофточки на заказ. Всё время то по хозяйству, то вязанье в руках. Приходили в положенные сроки письма от Николая Алексеевича. И Катерина Васильевна читала их нам. Росли дети. Никитка, молчаливый и сдержанный, словно чуть-чуть пришибленный тем, что обрушилось на их семейство, и Наташа, то весёлая, то рыдающая. У неё был особый дар: в случае обиды обливалась она слезами вдруг, без всхлипываний, разом”.

И снова хочется повторить: именно такие женщины вдохновляли Шварца на образы его любимых героинь. Порой они получались у него ярче и убедительнее мужских персонажей. На их верности, любви и душевной силе держится весь шварцевский мир.

Гибель редакции Маршака

Ходит птичка весело

По дороге бедствий,

Не предвидя от сего

Никаких последствий

Летом 1937 года аресты шли уже непрерывно. Многие были на даче или на юге, их забирали по возвращении. Лидия Чуковская, у которой в Большом доме только что исчез муж – Матвей Бронштейн, а также ближайшие подруги, сотрудники маршаковской редакции, – Александра Любарская и Тамара Габбе, поехала на вокзал встречать вернувшегося с юга Самуила Яковлевича Маршака. Она понимала, что он ещё ничего не знает. Всю дорогу ехали молча. Вошли в редакцию.

Портфеля он не открыл и никакой рукописи оттуда не вынул.

“А где же… Тамара Григорьевна и Александра Иосифовна?” – спросил он, озираясь.

Мы молчали. Самуил Яковлевич обводил глазами комнату, словно искал Тамару и Шуру где-нибудь в шкафу или под диваном.

“Они арестованы”, – сказала я.

“Что