Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

ПЕРВЫЙ МИНИСТР. Вся наша национальная система, все традиции держатся на непоколебимых дураках. Что будет, если они дрогнут при виде нагого государя? Поколеблются устои, затрещат стены, дым пойдёт над государством! Нет, нельзя выпускать короля голым. Пышность – великая опора трона! Был у меня друг, гвардейский полковник. Вышел он в отставку, явился ко мне без мундира. И вдруг я вижу, что он не полковник, а дурак! Ужас! С блеском мундира исчез престиж, исчезло очарование. Нет! Пойду и прямо скажу государю: нельзя выходить! Нет! Нельзя!

– Войска надёжны? Они защитят короля в случае чего?

– Слышите, как народ безмолвствует?

Съезд писателей: хроника одиночества

Незаметно для себя Шварц стал известным советским драматургом и детским писателем. Успех пьесы “Клад” привел к тому, что его выбрали делегатом на Первый съезд писателей СССР с совещательным голосом, как, собственно, Н. Олейникова, Ю. Германа, Д. Выгодского и других.

Незадолго до съезда, в 1932–1933 годах, в жизни советских писателей произошёл решительный перелом. В апреле 1932 года по инициативе власти была распущена Российская ассоциация пролетарских писателей (РАПП) – организация, к тому моменту уже вызывавшая раздражение даже у лояльной части литературной среды. Однако одновременно с РАППом были уничтожены и все другие самостоятельные писательские объединения. Началась подготовка к созданию единой централизованной структуры – Союза советских писателей. Ей предшествовал Первый съезд.

Одним из этапов этой подготовки стала в 1933 году масштабная поездка писателей, поэтов и драматургов на Беломорско-Балтийский канал. Цель её – создание коллективной книги о “великом строительстве” канала имени Сталина, построенного руками заключённых. Евгений Шварц поехал вместе со всеми, но участия в создании книги, которая впоследствии будет запрещена, не принял. Его приветствие как участника поездки сохранилось среди прочих обращений [68].

В 1954 году он коротко и жёстко записал о впечатлении от этой командировки: “Кончилось лето неожиданно и бурно – я каким-то чудом оказался в числе писателей, приглашённых поглядеть только что открывшийся Беломорский канал. Я уже как-то рассказывал об этом, а по-настоящему описать это путешествие не решаюсь. Точнее – не научился ещё. После безденежья и тихой, северной, скудной сестрорецкой жизни попал я на север трагический, с лесами, внушающими уважение – нет, страх, с озёрами, никак недремлющими. Но разительнее и устрашающе ближе оказались люди, и среди них московские дельцы – самые непонятные. Было из ста двадцати москвичей сто десять совсем неизвестных мне. Они роились, и толклись, и питались, и с концом РАППа – исчезли. Через год на съезде уже никого из них я не увидел. Так и кончилось лето, и пришла зима (1933/34) года”.

“Московские дельцы” – это писательская верхушка, тесно связанная с НКВД. Шварц подчеркивает их исчезновение с литературной сцены после ликвидации РАППа: “Они роились, и толклись, и питались, и с концом РАППа – исчезли”.

Разумеется, исчезли не все. Позже, в 1956 году, ко-гда страх немного отступит, в записках о Союзе писателей Шварц выскажется о тех же людях куда резче: “Но вот РАПП был распущен. Тогда мы ещё не слишком понимали, что вошёл он в качестве некоей силы в ССП, а вовсе не погиб. И года через три стал весь наш союз раппоподобен и страшен, как апокалиптический зверь. Все прошедшие годы прожиты под скалой ‘Пронеси, Господи’. Обрушивалась она и давила и правых, и виноватых, и ничем ты помочь не мог – ни себе, ни близким. Пострадавшие считались словно зачумлёнными… им кажется, что они вот-вот выберутся из-под скалы и начнут работать. Кое-кто уцелел и даже приносил плоды, вызывая недоумение одних, раздражение других, тупую ненависть третьих. Изменилось ли положение? Рад бы поверить, что так. Но тень так долго лежала на твоей жизни, столько общих собраний с человеческими жертвами пережито, что трудно верить в будущее”.

Шварц вошёл в писательскую “обойму”. Его приняли в секцию детской литературы – нужно было как-то выживать. Жильё, лимиты, пайки – всё это определялось не только заслугами, но и литературной репутацией.

“Я уже как-то говорил о том, что репутация наша в те дни менялась с необыкновенной быстротой, и каким писателем числишься ты на сегодняшний день, узнать можно было только в день распределения карточек на добавочный паёк. Когда распределялась освободившаяся жилплощадь, репутация у меня оказалась приличной, и я получил две комнаты – на меня и родителей моих, которые собирались переехать в Ленинград.

В 1934 году кончили надстройку на канале Грибоедова, и мы вдруг получили там квартиру. РАПП внезапно скончался, возник оргкомитет Союза. Уже не существовали или существовали в меньшей степени те силы, что определяли, кто мы, что мы на сегодняшний день”.

Первому съезду писателей Шварц посвятил в дневнике немало страниц – и почти все в язвительном ключе. О докладе Горького он писал, что “посетители постоянно выходят из зала – ещё не боятся демонстративно покидать заседание даже во время речи ‘первого пролетарского писателя’ ”.

Обсуждения среди литераторов чаще касаются гостиничных номеров и подарков. Шварц с удивлением наблюдает, как Пастернак сидит в президиуме рядом с бывшими рапповцами:

“Я спросил у Шкловского о Пастернаке, который вёл заседание: ‘Он хороший человек?’ – ‘На льду не портится!’ – ответил Шкловский, искоса, недоверчиво взглянув в президиум”.

Вот и банкет, на котором подвыпивший Алексей Толстой тщетно пытается выступить – гул ресторана его заглушает.

“У меня заключительный банкет вызвал ещё более ясное чувство неорганичности, беззаконности происходящего, чем предыдущие дни”.

Шварц участвовал в съезде с правом совещательного голоса. Он чувствовал себя неловко рядом с Горьким – современником Толстого и Чехова – и с “квадратным” Леонидом Соболевым. Когда он встретил Николая Тихонова – распорядителя докладов с “деревянным лицом”, тот сообщил ему: “Ваш доклад уже вычеркнули. Не волнуйтесь”.

Эта фраза вызвала у Шварца “неприятный укол в сердце”. Потом он отправился в закрытый распределитель и зачем-то купил патефон. В гостинице поставил пластинку – и к нему зашёл такой же растерянный Николай Олейников с товарищем.

“И после ухода их я испытал ещё острее всё то же чувство одиночества. Нигде у меня не было друзей. Всех я раздражал, как человек, который станет в дверях и стоит нерешительно: не входит и не уходит”.

И наконец, итоговая оценка съезда: “Первым секретарём ССП был Щербаков, один из секретарей ЦК. Он долго приглядывался к писателям, а потом, по слухам, признался Михаилу Слонимскому:

“Много раз приходилось мне руководить, но таких людей, как писатели, не встречал. По-моему, все они ненормальные” [69].

Все эти эпизоды – не просто воспоминания о днях “неправой жизни”. Это трагический опыт, то внутреннее