Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

мнениями по этому поводу в редакции, в присутствии Введенского, Заболоцкого, Олейникова и Липавского, – окончательно убедили меня в том, что эти люди связаны между собой интимной близостью, выражающейся в беседах и настроениях… Я был неоднократным свидетелем оживлённых уединённых бесед между Шварцем, Олейниковым, Заболоцким, Хармсом и Введенским, которые прекращались, как кто-нибудь из посторонних к ним подходил [54].

21 марта 1932 года выездная сессия коллегии ОГПУ вынесла обвинительный приговор: Туфанову – 5 лет заключения в концлагере, Хармсу, Введенскому и Бахтереву – по 3 года лишения прав проживания в крупных городах. После этого Хармс и Введенский были освобождены, а 13 июля – сосланы в Курск. Уже 18 ноября им было разрешено вернуться в Ленинград и даже восстановиться во всех гражданских и писательских правах. Однако реабилитация участников этого дела произошла лишь в 1989 году.

Обвинительное заключение, кроме Вячеслава Домбровского, было подписано уполномоченным 4-го Отдела Бузниковым и начальником Секретно-политического отдела Лундиным-Гориным.

История с Соней Богданович. 1928

Как уже говорилось, в 1928 году в жизни Шварца наступил новый этап: он начал работу над пьесой “Ундервуд”, которая, как он подчеркивал, родилась из его влюблённости в актрису Верочку Зандберг.

Потребность в любви, в романтических связях не исчезла, а напротив – именно тогда вокруг Шварца будто сгустился воздух ожиданий и обещаний. Любовные сюжеты стремительно возникали и гасли, сменяя друг друга.

Весной 1928 года вместе со старшим братом Вениамина Каверина – композитором Александром Зильбером, писавшим под псевдонимом Ручьев, они задумали музыкальную комедию “Три с полтиной”.

Александр Зильбер был женат на Екатерине Обух. Шварц всегда помнил день их знакомства – среду, 30 мая, и шутил потом, что его “погубила среда”. В тот момент их отношения лишь наметились: они встретились, скорее всего, расположились друг к другу, но вскоре вынужденно расстались. Никаких подробностей об их первых встречах в дневнике нет. Шварц лишь написал, что вскоре после их майской встречи Катя “уехала в Липецк и ещё не вернулась”. Никакого сближения в тот период ещё не было, не было и переписки: летом Шварц уехал в Новый Афон и по-прежнему оставался мужем Гаянэ Халаджиевой. Но при этом между ним и Екатериной Обух уже возникла какая-то невидимая связь, причём для неё – более определённая, чем для Шварца.

Воспоминая то лето, он отмечал: “Когда я уезжал в Новый Афон, она вместе с другими друзьями провожала меня. Я уже успел забыть все огорчения, связанные с пьесой”.

Местом отдыха он выбрал Новый Афон, где собрались многие его друзья и знакомые. Там были литературовед Николай Степанов с женой Лидой, поэт Виктор Гофман, женатый на Софье Богданович (её первым мужем недолгое время был Степанов). Это были молодые энергичные литературоведы. А рядом с ними отдыхал Борис Михайлович Эйхенбаум с женой Раей Борисовной – старший друг и наставник всей этой компании. Именно тогда Шварц особенно сблизился с Эйхенбаумом, дружба с которым оказалась для него важной и долговременной.

“В Новом Афоне рядом существовали три стихии: нэповская, государственная и монастырская, – вспоминал он. – Нэповская была на поверхности. Приезжие располагались в монастыре, как в гостинице. Кельи шли по рублю и выше. Пижамы, сарафаны заполнили коридоры, монастырский двор. В монастырской трапезной открылся ресторанчик. Джаз играл на эстраде у стены, фрески которой и не думали закрашивать. Святые бесстрастно смотрели в пространство поверх саксофонов и концертино. Архангелы встречали приезжих у ворот монастыря, где сидели абхазцы, торгующие фруктами. Но настоящая монастырская стихия была не в этих следах былой жизни. Монастырь ещё дышал. Точнее, доживал последние дни свои, затаив дыханье”.

Шварц всё пристальнее вглядывался в Софью Богданович и “чувствовал, что её жизнь с Гофманом не кажется ей настоящей”. Она ему очень нравилась: открытая, весёлая, абсолютно в его духе. Она происходила из легендарной семьи Анненских-Богдановичей, связанной тесной дружбой с В. Г. Короленко и с изданием журнала “Русское богатство”. О матери Софьи Богданович Шварц почтительно писал: “Воспитывалась Татьяна Александровна у самого Анненского, редактора журнала, если я не путаю. Короленко был другом её”.

Сама Софья была невысокой, с красивым круглым лицом и золотистой косой, уложенной венцом вокруг головы. Она поражала живостью и весёлым характером. Позднее Шварц вспоминал:

“А когда мы познакомились, её рассеянность, которая теперь кажется вызванной хозяйственными заботами, представлялась таинственной. Её светлые глаза смотрели словно бы внутрь себя. Словно сама она не может никак понять, куда её влечёт. И говорила она, словно бы запинаясь, небыстро. Мне казалась она и привлекательной, и чем-то пугала. На руке у неё были красные огромные родимые пятна, словно помечена была она – а какой силой?”

Они становились всё ближе. По воспоминаниям внучки Софьи Богданович, между ними начинался серьёзный роман. Шварц возвращался к картинам того лета: “Вот сижу я на пляже. Софья Аньоловна бросает в меня камушки, а я отбиваю их ладонью, как теннисные мячи. И это отпечаталось в памяти со всеми подробностями освещения, времени дня”.

Он осторожно вспоминал про самый пик их отношений: “Мы ночью ехали у Азовского моря, стояли на площадке с Софьей Аньоловной. И при луне казалась мне она совсем красивой… – я испытываю радость, словно зайчик пробежал по стенам и ступенькам, зайчик от солнца двадцать восьмого года. И целый клубок представлений, воспоминаний, ощущение того времени, той среды и их соотношение с нашим временем и средой легко возникает во мне. И я с наслаждением занимался эти дни тем, что его распутывал и разматывал”.

В дневнике он не напишет того, что спустя годы Софья Богданович расскажет внучке: они договорились, что, вернувшись, Шварц поговорит с Катей – о том, что между ними уже ничего не будет. Тут события, видимо, находят одно на другое. Непонятно, почему он бросился объясняться с Катей. Значит, что-то между ними уже было сказано. И вот после объяснения или в связи с ним произошло то, что полностью перевернуло его жизнь.

“И перерезала себе вену, вдруг, когда я, запутавшись в своей жизни, сказал ей, что больше не приду, – написал Шварц в конце 1950-х годов. – И только тут я разглядел, какое существо, до какой степени одержимое талантом любви, я встретил. Это я-то…

И я не знал, что меня вдруг можно так любить. Ни за что ни про что.

И я без колебаний вступил в новый мир, где была одна любовь, а там – будь что будет.

И я ушёл из прежней своей жизни, сломал её. И началась новая, где я понял, что такое женщина”.

Так в его жизнь вошла Катя, которая, видимо, и была ему предназначена.

А Соня Богданович спустя несколько лет вышла замуж за хорошего человека, инженера Льва Давидовича Френкеля, внешне даже чем-то похожего