Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

И всё-таки пьеса “Ундервуд” была показана 21 сентября 1929 года в Ленинградском ТЮЗе. Постановка А. Брянцева, режиссёр – Б. Зон. Главные роли исполняли К. Пугачёва и Е. Уварова.

Премьера прошла с невероятным успехом. Шварц в первый раз понял, что такое слава, пусть короткая. “А даже неумолимо строгие друзья мои хвалили. Житков, когда я вышел на вызовы, швырнул в общем шуме, особом, тюзовском, на сцену свою шапку… Впрочем, Хармс довольно заметно с самого начала презирал пьесу. И я понимал за что. Маршак смотрел спектакль строго, посверкивая очками, потом, дня через два, глядя в сторону, сказал, что если уж писать пьесы, то как Шекспир. И жизнь пошла так, будто никакой премьеры и не было”.

Но вот и ещё: “Припоминаю теперь, что первую свою пьесу ‘Ундервуд’ я совершенно конкретно считал произведением реалистическим. С удивлением и удовольствием услышал я, что у меня получился новый вид сказки <…> думаю, что в дальнейшем я сознательнее, чем прежде, старался, чтобы пьесы походили на сказки”.

Бывалые люди Маршака. Первые аресты

Успех в театре и возможность брать работу в других местах окончательно вывели Шварца за пределы когда-то любимой редакции. “Все яростно чистили друг друга, и вот постепенно ‘Ёж’ поплелся к своей гибели. Сохранять равновесие становилось всё трудней, и я решил уходить. И в 1931 году подал заявление об уходе, договорившись с Учпедгизом о работе”.

Время неумолимо менялось. Это чувствовалось в атмосфере вне редакции. Маршак, наиболее чуткий к переменам, дистанцировавшийся от весёлых и беззаботных “Ежа” и “Чижа”, искал новую форму, отвечающую запросам времени.

А оно его торопило. Зимой 1929 года “Литературная газета” выпустила фельетон “Против халтуры в детской литературе!”, направленный против Маршака и его редакции.

Лидия Чуковская писала спустя годы:

Халтурщиками обзывались все мастера детской книги, все как на подбор ленинградцы, и среди них – Маршак. Имя Маршака-переводчика, Маршака-сказочника, Маршака-редактора стояло так высоко, что фельетон вызвал среди литераторов целую бурю”. В одном из ближайших номеров “Литературной газеты” было опубликовано письмо, подписанное М. Слонимским, Б. Пастернаком, Ю. Тыняновым, Н. Тихоновым, В. Кавериным и многими другими: “Все обвинения, выставленные в этой статье против детского отдела ГИЗа… – утверждали авторы письма, – обвинения… в халтурном подходе – лживы. Это знает всякий, кому приходилось сталкиваться с работой детского отдела… Пора положить конец выступлениям… тормозящим плодотворную работу [51].

Тогда от нападок удалось отбиться. Но сигнал был получен и хорошо усвоен.

“Маршак в те дни любил повторять: ‘Время суровое’ ”.

И он начинает новую страницу в детской литературе. Он считает, что детей должны учить жизни так называемые “бывалые люди” – бывшие военные, лётчики, водолазы, пожарные, физики, ботаники и многие другие. Вместе с преданными редакторшами – Тамарой Габбе, Лидией Чуковской, Александрой Любарской – он ищет таких людей, и они начинают заполнять редакцию рукописями. Часто это были совсем неграмотные тексты, которые приходилось переписывать – а иногда писать за них – талантливым редакторам. Правда, иногда среди бывалых встречались и по-настоящему одарённые люди, прославившие издательство.

Евгений Шварц с горечью констатировал: “В те дни он всё сбивал, искал – бывалых людей, сколачивал книги… но, увы, в горячке этих страданий породил двух-трёх големоподобных чудовищ. Они ожили по вере его, но пошли крушить, кусать и злобствовать, по ущербному существу своему. И первый, на кого они бросились, был их создатель. Но определилось всё это позже, пока только варилось, перегонялось и плавилось в вечно запертой мастерской, откуда доносился иной раз только голос Маршака, читающего нарочито невыразительно – чтобы не помешать точности восприятия – отрывок из некоего воскрешаемого мертворождённого рассказа. Иной раз один бывалый человек сидел угрюмо на подоконнике и поглядывал на всех недоверчиво, в то время как за дверью оперировали другого”.

20 сентября 1931 года Горький специально приехал в Ленинград, чтобы обсудить с Маршаком перспективные проекты, – одним из них должно было стать созданное им издательство “Детская литература”. Во встрече, проходившей в гостинице “Европейская”, участвовал вечный оруженосец Горького Леопольд Авербах и совсем юная Ольга Берггольц, которая пела перед всей компанией собранные ею частушки. Она писала для детской редакции стихи, а по заданию Маршака работала над повестью из собственного детства – “Углич”. Весной 1932 года в газете “Наступление” она с комсомольским задором обличала арестованных обэриутов:

…Основное в Хармсе и Введенском – это доведённая до абсурда, оторванная от всякой жизненной практики тематика, уводящая ребёнка от действительности, усыпляющая классовое сознание. Совершенно ясно, что в наших условиях обострения классовой борьбы – это классово-вредная контрреволюционная пропаганда [52].

10 декабря 1931 года Хармс, Введенский, Андроников и ещё три человека были арестованы. В “Постановлении о производстве обыска и задержании подозреваемого” говорилось: “Д. И. Ювачев (Хармс) подозревается в том, что ‘является участником антисоветской нелегальной группировки литераторов’”.

При обыске была изъята “мистическая литература, рукописи и разная переписка”. Ираклия Андроникова отпустили через полтора месяца, когда от него получили необходимые показания.

Этот арест и допросы стали несомненным ударом по всей редакции и лично по Маршаку.

В допросах всплыло и имя Шварца, когда Введенский рассказывал о своих дружеских связях вне редакции, о вечеринках, устраиваемых у кого-нибудь из них:

Одновременно происходило сращивание нашей антисоветской группы с аппаратом детского сектора на бытовой основе. Устраивались вечеринки, на которых, помимо меня, Хармса и др., присутствовали Олейников, Дитрих, а также беспартийные специалисты детской книги – Е. Шварц, Маршак и т. д. [53].

Более пространно высказывался о Шварце И. Андроников:

Для проталкивания в печать своих халтурных, приспособленческих и политически враждебных произведений для детей группа использовала редакторов журналов “Ёж” и “Чиж” и детского сектора – Шварца, Заболоцкого и др., с которыми группа поддерживала тесное общение и в нерабочей обстановке.

И далее:

Идейная близость Шварца, Заболоцкого, Олейникова и Липавского с группой Хармса – Введенского выражалась в чтении друг другу своих новых стихов, обычно в уединённой обстановке, в разговорах, носивших подчас интимный характер, в обмене впечатлениями и мнениями, заставлявшими меня думать об общности интересов и идейной близости этих лиц. В ГИЗ Хармс и Введенский приходили постоянно, проводя почти всё время в обществе Шварца, Олейникова и Заболоцкого, к которым присоединялся и Липавский, и оставались там по многу часов. Часто, желая поговорить о чём-либо серьёзном, уходили все вместе в пивную под предлогом использования обеденного перерыва. Редкие, но совместные посещения Шварцем, Хармсом и Введенским симфонических концертов, совместное посещение Шварцем и Хармсом выставки картин художника Нико Пиросмани и также – на открывшейся выставке Филонова, где я их также встретил, – так же как обмен