Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

Но был и ещё один момент, который отталкивал его от “злейших друзей”. Это их демонстративный цинизм, касающийся всех областей жизни.

Шварц описывает частые разговоры Олейникова, Заболоцкого и Хармса в “культурной пивной” на углу Невского и канала Грибоедова.

На обед друзья уходили в “Культурную пивную” напротив Госиздата (по другую сторону канала Грибоедова). Олейникову и Шварцу было очень удобно бегать в эту пивнушку, – она стала их постоянной резиденцией, их Монмартром. Они там торчали часами и в служебное время, там изощрялись в выдумках, сочиняли, хохотали, туда являлись к ним авторы и тоже изощрялись, и тоже хохотали, Хармс в своей англизированной кепке, и на вид совсем деревенский Алексей Пахомов, художник, замечательно рисовавший ребят, и эрудит из эрудитов, стареющий пижон Борис Степанович Житков. Считалось, что они там работают, весь этот детгизовский Олимп [49].

Хармс ругал не только женщин и детей, но и почему-то лошадей: “Этих уж не могу объяснить почему. Яростно бранил их за глупость. Утверждал, что, если бы они были маленькие, как собаки, их глупость просто бросалась бы в глаза”.

И это тоже была не совсем шутка.

Шварц приводит длинную историю о Заболоцком, начиная её с разговора в пивной о женитьбе, а заканчивая чем-то совсем иным. Заболоцкий рассуждал о необходимости детей, у него только что родился сын от ясноглазой Кати – жены, которая всегда молчала в его присутствии: “Заболоцкий решительно заявил, что назовёт сына Фома. Потом смягчился и дал имя – Никита”.

Однажды в пивной он стал доказывать друзьям, что женщины интеллектуально ниже мужчин и ничего не понимают в цветах. Женщин в компании ругали часто и с азартом. Это тоже была не совсем шутка.

Шварц рассказывал эту историю вовсе не как мемуар. Это – новелла, в центре которой стоит незаметная Катерина Васильевна Заболоцкая, на долю которой выпали тяжелейшие испытания. В конце 1930-х годов Заболоцкого арестовали. Шварц, их сосед, наблюдал всё своими глазами: дети, тюрьма, ссылки. Катерина Васильевна никогда не жаловалась. Потом – война, эвакуация, новая ссылка. Наконец освобождение. Заболоцкий болен, у него инфаркт. Однажды он наклонился, пытаясь надеть ботинок, и Катерина Васильевна молча опустилась к его ногам и обула его.

Шварц писал это уже в конце 1950-х, будучи больным. Он чувствовал особую прелесть заботы, исходящей от женщины, которая не ждёт просьбы о помощи, а просто действует. “Вот и рассказываю с особенным наслаждением о женщинах, которые, как говорят, по природной ограниченности не могут любить цветы…”

Он не просто возвращается к фразе, брошенной в пивной, – она его задела. И задела на всю жизнь. Несколько раз в течение рассказа он спрашивает воображаемого Заболоцкого: вспоминал ли он в трагические минуты рядом с Катей эти брошенные слова?

Шварц не мог быть с ними до конца – рядом с их весёлым и беспощадным цинизмом, с их разговорами о нелюбви к детям, женщинам, лошадям.

Потому что сам он женщин любил и почитал, к детям относился с заинтересованным вниманием (все, кто оказались в детстве в его поле, никогда уже не забывали об этом), к животным – с огромной добротой.

Его герои – маленькие, но великие в своей верности Герда, Золушка – преодолевают препятствия во имя любви. Его Кот Машенька из “Дракона” рассудительнее и трезвее хозяев.

Его дети умнее взрослых, потерявших души. Об этом все его сказки – без исключения.

(“Слышите, что говорит ребёнок? Он не может быть не на своём месте! – Он не служащий! – Он умный, он знает таблицу умножения! – Король голый!” – “Голый король”)

Театр. Пьеса “Ундервуд”

В то время, когда в маршаковской редакции затягивался тугой узел сложных отношений, Шварц всё чаще стал уходить в Театр юного зрителя, который когда-то опекал Маршак, – редакция участвовала в репертуарной жизни театра. “В конце 20-х годов от тоски и душевной пустоты сблизился с тюзовскими актёрами”.

Переход к другому этапу жизни Шварц впоследствии объяснял так: “Я переживал кризис своей дружбы-вражды с Олейниковым, не сойдясь с Житковым, отошёл от Маршака и, как случается с людьми вполне недеятельными, занял столь же самостоятельную и независимую позицию, как люди сильные. С одной разницей. У меня не было уверенности в моей правоте, и я верил каждому осуждающему, какое там осуждающему – убивающему слову Олейникова обо мне. Но поступить так, как он проповедовал, то есть порвать с Маршаком, я органически не мог. Хотя открытые столкновения с ним в тот период имел только я. И так как распад состоялся, я отошёл в сторону один, испытывая с детства невыносимые для меня мучения – страх одиночества”.

Он часто заполнял одиночество, которое сопровождало его дома, перманентно возникающими влюбленностями. С женой отношения продолжали оставаться очень тяжёлыми, хотя Шварц об этом почти не пишет, но про свои увлечения говорит в дневниках часто. Театр тоже начался с влюблённости.

В начале 1927 года Шварц познакомился с тюзовскими актёрами – Макарьевым и его женой Верой Зандберг. В Макарьеве он вскоре разочаровался, увидев за дымкой многозначительных фраз об искусстве честолюбивого театрального чиновника. А его жена Верочка на какое-то время стала его романтической мечтой. Для неё, как признавался впоследствии, он и написал эту пьесу.

Сюжет крутился вокруг кражи пишущей машинки “Ундервуд”, которую удалось достать за границей и которая стоит огромных денег. Уже сам сюжет показателен: в стране острый дефицит всего, и об этом прямо говорится в “Ундервуде”, а такие чудеса, как печатные машинки, – и вовсе редкость.

Действие происходит в 1920-е годы, в большом двухэтажном доме. Наверху живёт Мария Ивановна с двумя дочерьми – Ириной и Анной. Одну из комнат она сдаёт студентам. Нижний этаж занимают нищий Маркушка-дурачок, грубая и жестокая старуха Варвара Константиновна Круглова, по прозвищу Варварка, и удочеренная ею Маруся. Постепенно раскрывается, что Варварка и Маркушка – воры и мошенники, промышляющие торговлей краденым. Узнав, что студент-квартирант Марии Ивановны получил для срочной работы дорогую машинку “Ундервуд”, они решают её украсть. Машинку похищает Варварка, а разоблачает её пионерка Маруся.

В этой первой детской пьесе уже есть всё то, что позже будет отличать театр Шварца: внутренняя свобода, смелость, способность называть вещи своими именами. Цементирующей силой всякого зла в пьесе оказывается Страх. Шварц говорит об этом как бы между прочим, но ясно и отчётливо.

– Ну что ж, прямо вам скажу – боюсь! Двадцать лет я её боялся. Привык! Как же это вдруг – не бояться?

МАРИЯ ИВАНОВНА. Ты, Маруся, прости меня.

МАРУСЯ. Да разве ж вы виноваты? Да за что