Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

как поэт и даже не как прозаик, а скорее как персонаж, как герой. Героя этого звали Макар Свирепый. Художник, если память мне не изменяет, Борис Антоновский изображал его на множестве маленьких квадратных картинок неотличимо похожим на Олейникова – кудри, чуб, несколько сложно построенный нос, хитрые глаза, казацкая лихость в лице. Подписи под этими картинками писал Олейников; они всегда были блестяще забавны и складывались в маленькие повести, очень популярные среди ленинградских детей того времени [36].

Макар Свирепый был путешественником и изобретателем, от имени которого детям рассказывали о географии, физике, биологии и событиях истории.

В редакции был изобретён особый метод подачи материала: нельзя было говорить ни о чём в лоб, а надо было всегда искать и находить то, что сами дети называли “подходом” и что особенно ценили. Для такого метода Тамара Григорьевна Габбе придумала рабочий термин – смешное и милое слово “фольтик”. Никто, в том числе и она сама, не мог дать ему научного объяснения – да оно и не требовалось. Слово было сугубо редакционным, употреблялось в узком кругу, где все прекрасно понимали его смысл. Шварц был доверху набит этими “фольтиками”, возникавшими как результат редакционной игры.

Атмосфера, в которой существовала редакция, – непрерывная импровизация, весёлый карнавал, где всё сочинялось прямо с колёс, – безусловно, была заслугой Маршака. Но главным мотором журналов “Чиж” и “Ёж” стала игра Шварца и Олейникова, в которую радостно включились обэриуты.

Все смолкают, когда в комнату входят, учтиво раскланиваясь, двое, всегда появляющиеся вместе: ответственный редактор журнала “Чиж” Николай Макарович Олейников и один из редакторов журнала “Ёж” – Евгений Львович Шварц… Говорят эти двое всегда тихими голосами, лица у них невозмутимые, но все знают: раз явились Шварц и Олейников – сейчас начнётся смех. Недаром и наружностью Олейников напоминает известный портрет Козьмы Пруткова.

– Евгений Львович создал произведение огромной впечатляющей силы, – с важностью произносит Олейников. – Оно едино в трёх жанрах: это сатира, ода, а быть может, отчасти и басня.

– Один зоил

Коров доил

И рассуждал над молоком угрюмо, —

начинает Шварц, и комната сразу отзывается смехом; милостиво улыбается Заболоцкий, а Юра Владимиров – тот так и покатывается со смеху. Но тонкие губы и жёлтые глаза баснописца остаются серьезными.

– Один зоил

Коров доил

И рассуждал над молоком угрюмо:

Я детскую литературу не люблю,

Я детскую литературу погублю,

Без крика и без шума.

Но вдруг корова дерзкого – в висок,

И пал бедняга, как свинца кусок.

Зоил восстановил против себя натуру,

Ругая детскую литературу…

Олейников и Шварц, сохраняя полную серьёзность, раскланиваются перед слушателями. В эту минуту входит Маршак. Ему заново читают басню (она же сатира и ода), и он смеётся так неудержимо, что вынужден снять очки и протереть залитые слезами стекла.

– Давайте работать! – говорит он, очнувшись от смеха, и говорит с такой нетерпеливой энергией, что кажется, не только люди мгновенно поворачиваются к нему, но и бумаги сейчас сами полетят ему в руки [37].

Исай Рахтанов объяснял появление в одном месте таких особенных людей эффектом внезапности, когда у всех на глазах происходил разрыв поведенческих стереотипов:

Всё самое интересное собиралось в редакционной комнате, где всегда было как-то необыкновенно занятно, где каждый мог проявить себя с самой неожиданной стороны. Неожиданность тогда ценилась превыше всего. Если человек приходил с чем-то своим, непохожим на то, что уже было у соседа, не позаимствованным у кого-то, его сразу же, безо всяких анкет, принимали в весёлое братство [38].

Когда в 1930 году начал выходить журнал “Чиж” для маленьких, в первом номере Маршак и Хармс написали очень популярную песню о весёлых чижах. Они посвятили её ленинградскому детдому.

Жили в квартире

Сорок четыре

Сорок четыре весёлых чижа:

Чиж – судомойка,

Чиж – поломойка,

Чиж – огородник,

Чиж – водовоз,

Чиж за кухарку,

Чиж за хозяйку,

Чиж на посылках,

Чиж – трубочист.

В детдоме это разучили и уже пели, когда в редакцию зашел Хармс, – вспоминал Рахманов. – Встретил его Олейников, чем-то очень озабоченный, так, по крайней мере, показалось Хармсу.

– Ничего не слыхали, Даниил Иванович? – спросил редактор.

Нет, конечно, Хармс, как всегда, ни о чём не знал, тем более что весь последующий спектакль был начисто подготовлен самим Олейниковым, любившим такие мизансцены. В особенности легко было ставить их для Хармса, жившего отшельником на Надеждинской улице, в большой комнате с постоянно плотно зашторенными и не пропускавшими дневного света окнами.

– Беда! – совершенно серьёзно и в то же время с усмешкой продолжал Николай Макарович. – Ваши чижи-то… заболели. И знаете чем? Вот послушайте.

И он прочитал свою пародию:

Жили в квартире

Сорок четыре

Сорок четыре

Тщедушных чижа:

Чиж-алкоголик,

Чиж-параноик,

Чиж-шизофреник,

Чиж-симулянт.

Чиж-паралитик,

Чиж-сифилитик,

Чиж-маразматик,

Чиж-идиот [39].

В подобных злых пародиях проявлялось другое лицо Николая Олейникова. Он был способен на жестокие розыгрыши по отношению к своим друзьям. Мог унизить любого язвительными шутками.

“Шутил он спокойно, деловито, словно открывая что-то новое, важное. И в его голубоватых глазах – ни смешинки, ни задоринки – холодная непроницаемость” [40].

“Это был человек демонический, – написал Шварц о своем погибшем друге уже в 50-е годы. – Он был умён, силён, а главное – страстен. Со страстью он любил дело, друзей, женщин и – по роковой сущности страсти – так же сильно трезвел и ненавидел, как только что любил. И обвинял в своей трезвости дело, друга, женщину. Мало сказать – обвинял: безжалостно и непристойно глумился над ними. И в состоянии трезвости находился он много дольше, чем в состоянии любви или восторга. И был поэтому могучим разрушителем. И в страсти и трезвости своей был он заразителен. И ничего не прощал… Был он в тот период своей жизни особенно зол: огромное его дарование не находило применения. Нет, не то: не находило выражения. То, что делал Маршак, казалось Олейникову поддел-кой, эрзацем. А Борис (Житков) со своим анархическим, российским недоверием к действию видел в самых естественных поступках своего недавнего друга (Маршака) измену, хитрость, непоследовательность. И Олейников всячески поддерживал эти сомнения и подозрения. Но только за глаза. Прямой ссоры с Маршаком так и не произошло ни у того