Евгений Шварц. Судьба Сказочника в эпоху Дракона - Наталья Александровна Громова

А ещё их донимали крысы. Жили они в полной нищете. Евгений Шварц переливал из бидона остатки масла в бутылку и шёл его менять на что-то в маленьких магазинчиках “Продукты питания”.

У Гани не было туфель. На улице она со злой завистью смотрела на ноги встречных женщин. Дома, вспоминал Шварц, “рыдала ночи напролет, но не жалобно, а свирепо. У неё был великолепный дар мучить близких”. И ещё: “Была она в ссоре со всей труппой и неистовствовала, что я не следую её примеру”.

Дошло даже до того, что деликатный Шварц, считая себя обязанным защищать жену, подрался из-за неё с одним из актёров, хотя понимал, что кругом неправой была именно она.

Талантливая актриса Гаянэ Халаджиева (Холодова) стала играть много хуже, чем раньше. Она, по словам Шварца, “что-то потеряла, вывихнула в своём мастерстве”.

Но в быту эта маленькая женщина, шумная и экспансивная, оставалась напористой. Отыскала крошечную полусгоревшую квартирку, получила в домоуправлении разрешение на заселение. Запах гари там долго висел в воздухе. На полу так и остался ковёр, отданный им на сохранение во время ликвидации “Театральной мастерской”. Когда наступил срок его вернуть, припомнила Холодова (впрочем, тогда она ещё была Халаджиевой) все нанесенные ей обиды и отдать ковёр категорически отказалась.

Старалась устроиться на работу в какой-то из петроградских театров. Решительно тянула за собой мужа. Настойчиво объясняла режиссёрам, что надо взять их в театр вместе. Шварц обычно стоял в стороне, и было ему ужасно неловко.

(Вспомним МАЧЕХУ из “Золушки”: “Готово! Кончено! Поздравляю тебя, Анна, ваше королевское высочество! Готово! Всё! Ну, теперь они у меня попляшут во дворце! Я у них заведу свои порядки! Марианна, не горюй! Король – вдовец! Я и тебя пристрою. Жить будем! Эх, жалко – королевство маловато, разгуляться негде! Ну ничего! Я поссорюсь с соседями! Это я умею. Солдаты! Чего вы стоите, рот раскрыли?! …”)

Всё лето 1922 года они играли скетч “Рыжая”, где ревнивец-муж убивает свою жену. За вечер зарабатывали два миллиона рублей, на которые можно было купить три-четыре бутерброда – чёрный хлеб с селёдкой.

Успешно исполнила Гаянэ (театр “Новой Драмы”) роль главной героини в драме Адриана Пиотровского “Падение Елены Лей”. Позже некоторое время она была актрисой Большого драматического театра. Евгений Шварц актёрскую работу ненавидел, но приходилось тянуть эту постылую лямку.

Семья увеличилась: Ганя вызвала из Нахичевани мать и младшего брата Федю.

Добрая и умная Искуи Романовна Халаджиева происходила из уважаемой армянской семьи. Была племянницей Микаэля Налбандяна, известного армянского просветителя, высоко ценимого Герценом. (Пройдут годы, окончательно разладится семейная жизнь Евгения Шварца, но Искуи Романовна останется для него близким человеком.)

В этом безбытном быту и нелюбимом театре Шварц продолжал мечтать о литературе. Радовался знакомству с писателями: “Взял нас под покровительство Кузмин, жеманный, но вместе с тем готовый ужалить… Появился однажды Георгий Иванов, чуть менее жеманный, но куда более способный к ядовитым укусам, чем Кузмин”.

В начале Невского, на берегу Мойки, выступало угловым полукружьем с колоннами светлое здание Дома искусств, бывший особняк купцов Елисеевых. Дом, наполненный литераторами и литературой.

Повод посетить его нашёлся – там жила Мариэтта Шагинян. Она ещё с ростовских времён доброжелательно относилась к “Театральной мастерской”. Братья Шварц, Евгений и Антон, отправились в Дом искусств выразить Шагинян свою благодарность.

В 1953-м, оглядываясь на этот поход, Евгений Шварц запишет в дневнике: “Увидев деревья вдоль набережной, высокие, с пышной и свежей зеленью, несмотря на осень, я испытал внезапную радость, похожую на предчувствие”.

Шли длинными запутанными коридорами, отыскали жилище Шагинян.

Нина Берберова в книге “Курсив мой” рассказывает, что Мариэтта занимала бывшую елисеевскую баню, всю в кафеле. А рядом, в предбаннике, где вдоль стен стояли узкие диваны, ещё недавно жил Николай Гумилёв…

Шагинян приняла их ласково. Познакомила с Ольгой Форш, которая была у неё в гостях. Ольга Дмитриевна весело произносила речь, в которой с символистско-философских позиций нападала на своих противников. Говорила громко, чтобы слышала Шагинян. Казалось, что говорит с трибуны. И, не имея понятия о предмете её рассуждений, братья смеялись.

На обратном пути заблудились – направились в противоположную сторону, оказались на Гороховой, миновали здание ЧК и всё шли, шли. Возможно, по набережной Мойки свернули к Невскому. И снова пышная и свежая зелень деревьев, встреча с которой и вызывала “радость, похожую на предчувствие”.

Предчувствие Шварца не обмануло – совсем скоро Дом искусств сыграет свою роль в его судьбе. А пока, хоть и был он “несчастен в семейной жизни, ненавидел свою профессию, был нищ, голоден и худ, но любим товарищами и весел, весел до безумия и полон странной веры, что всё будет хорошо, даже волшебно”.

“История в те дни шагала быстро”. “Серапионы”. 1921–1922

Шварц с детства знал, что станет писателем. Он исписывал каракулями толстые тетради, представляя, будто это написанные им книги. В 1909 году, подростком, познакомился на пляже в Туапсе с писателем Иваном Шмелёвым – и не сводил с него глаз. “…Всё лето выставлялся перед ним самым отвратительным образом. То я читал наизусть пародии Измайлова, которые тогда были очень в ходу. То острил. То кувыркался. То орал. И сейчас стыдно вспомнить”.

Однажды Шмелёв вытащил из моря огромную рыбу – и потрясённый Шварц решил, что получилось это у него только потому, что он настоящий писатель.

Шварц оказался в Петрограде, городе, где к тому времени было больше всего литераторов, студий, кружков, и можно было с уверенностью сказать, что он попал в нужное место. В Дом искусств, о котором ему уже было известно, он отправился слушать лекции знаменитых мэтров – Корнея Чуковского, Виктора Шкловского и Евгения Замятина.

Этот Дом существовал одновременно как клуб, где проходили выставки, концерты и читались лекции, и как пристанище бесквартирных литераторов и художников. Общежитие отапливалось и освещалось, а поселившихся в нём литераторов кормили в специальной столовой.

На лекциях мэтров [13] к Шварцу вдруг вернулось тоскливое чувство, которое когда-то до войны заставило его бросить университет Шанявского. Оказалось, что ему было так же скучно их слушать, как лекции юридические и философские. Отталкивали разговоры о форме, которыми щедро делился Шкловский.

“Я никак не мог допустить, что можно сесть за стол, выбрать себе стилистический приём, а завтра заменить его другим. Я, начисто лишенный дара к философии, не верующий в силу этого никаким теориям в области искусства, чувствовал себя беспомощным, как только на литературных вечерах, где мне приходилось бывать,