Юные королевы. Цена величия, славы и власти - Лия Редмонд Чанг

Однако в Рождество она дала волю отчаянию. «О, несчастный человек! – доверилась она, как говорят, священнику. – Что он натворил?.. Помолитесь за него, потому что он нуждается в ваших молитвах больше, чем когда-либо. Я вижу, что он движется к своей гибели. Боюсь, он может потерять свое тело, душу и королевство». На этот раз Екатерина уже не выздоровела. Хотя на несколько дней ей стало немного легче, к 4 января 1589 года у нее начался жар. 5 января Екатерина подписала завещание, позвала исповедника и причастилась. Вскоре после того, как она проглотила облатку, в половине второго Екатерина Медичи испустила последний вздох[859].

В дни после кончины Екатерины католический судья Этьен Пакье выразил свое глубокое уважение королеве-матери. «Нельзя отрицать, что она проявила величайшее благоразумие, чтобы вынести свою судьбу, – говорил он сыну, – что иностранная принцесса после смерти короля, ее супруга, будет знать, как сохранить государство для трех [сыновей], еще совсем маленьких, даже при всех проблемах Франции, да еще религиозных! Проблемы не малозначительные… В конечном счете именно она одна организовывала примирение короля со своими подданными». Она оставалась сильной, даже столкнувшись с огромным горем, включая смерти большинства ее сыновей и двух дочерей, Клод и «Елизаветы, королевы Испании, [которая]… умерла страшной смертью, если верить своим ушам»[860]. Пакье настолько был впечатлен правлением Екатерины, что сочинил для нее эпитафию. После ее смерти он не видел надежды для Франции.

Эта дама имела большое сердце.

Защищаясь от ударов ненависти и вражды,

Она одна закрыла дверь нашим несчастьям.

В конце концов, она умерла в канун Крещения.

С ее смертью, боюсь, народ Франции,

Вместе с миром и короной, тоже умер.

Однако Пакье знал, что критики Екатерины оспаривали заслуги ее правления и великолепие ее наследия. «Они утверждают, что хотя она делала вид, что умиротворяет всех, когда вся Франция пылала, – писал он, – именно она зажигала костры, а потом притворялась, что тушит их. Такой план она всегда носила в своей душе, потому что принцесса, особенно иностранная, может поддерживать свое величие, только сея распри между принцами и знатью. Этот урок она передала покойной королеве Шотландии, когда та вернулась в свое королевство после смерти ее супруга короля Франциска II»[861].

Екатерина умерла и любимой, и ненавидимой. В последние 15 лет ее жизни критики нападали на нее с нарастающей горячностью, обвиняя Екатерину в двуличии и макиавеллиевском вероломстве. Ее репутация так и не восстановилась после Варфоломеевской ночи. Были ли те убийства спланированы? Знала ли об этом Екатерина? В XVI веке никто не мог ответить на эти вопросы, как никто не может ответить на них сегодня. Тогда король Карл и королева-мать, вероятно, знали по крайней мере о части плана – о замысле уничтожить руководство гугенотов. Если так, то дело пошло не по плану. Впоследствии Екатерина не справилась с описанием событий. Искусная рассказчица не смогла объяснить убийство тысяч французских подданных. Сначала Карл отрекался от насилия. Всего через несколько дней он приказал послам изменить их донесения и объявил о своей победе над французскими еретиками. И все же насколько вероятно, что Екатерина, королева компромиссов, могла одобрить массовое убийство тысяч французских дворян и простых людей?

После резни ее осуждали не только гугеноты, но и все, кто порицал политику умиротворения. В Женеве бежавший из Франции художник-протестант Франсуа Дюбуа написал сцену парижской резни, разбросав тела по деревянной панели, как бы уподобляя события XVI века библейскому избиению младенцев. Подобно ангелу смерти, Екатерина в черном одеянии вдовы высится над грудой тел, с которых содрана одежда и плоть которых уже приобретает серый оттенок.

Началась война памфлетов. Особенно злобный трактат, известный как «Великолепное рассуждение», в 1575–1576 годах публиковался на нескольких языках по всей Европе. Он вытащил на свет старое обвинение, давно похороненное, но так и не забытое. В сочинении заявлялось, что вероломство Екатерины коренится в ее происхождении от флорентийских Медичи. Все знают, что флорентийцы лгуны и воры, худшие из всех итальянцев. Что же касается самих Медичи, то они и вовсе происходят от «человеческого отребья»; простые торговцы, поднявшиеся за счет интриг и ухищрений. Екатерина «очень низкого происхождения… и французской знати не стоит ждать от нее ничего, кроме крайнего позора и разорения, пока ей разрешается править»[862].

Подобные истории множились и продолжались. Однако сама Екатерина отказывалась отступать, погружаясь в собственный бездонный источник стойкости. Она полностью прочла «Великолепное рассуждение», но не стала искать и наказывать автора. Вместо этого французская корона выпускала свои пропагандистские сочинения, провозглашая королеву-мать «героиней». Происходившая из уважаемой «семьи Медичи, прославленной знаменитыми людьми», рожденная «Мадлен де Булонь из королевского дома Франции», Екатерина представлялась королевой королев, «примером для всех правителей»[863]. Она принадлежала к роду Бурбонов. В ней текла королевская кровь. Она была француженкой.

В минуты уединения Екатерина, возможно, оглядывалась назад, тоже рассказывая себе историю, отличную от той, которую изложили в «Великолепном рассуждении». В какой-то момент после трагедии Варфоломеевской ночи, она заказала художникам вклеить серию изящных портретов размером с ладонь в свой любимый молитвенник, который давным-давно подарил ей король Франциск I. В книге среди молитв появились портреты короля Франциска II и Марии Стюарт; короля Карла и его супруги Елизаветы Австрийской; супруга Екатерины короля Генриха II и ее свекра Франциска I. Там была ее дочь и дети дочери, теперь отпрыски Дома Лотарингии; там были и ее давно умершие младенцы Людовик, Жанна и Виктория. Марго, коронованная королева Наварры, появилась вместе с супругом – Генрихом, королем Наварры. Был и Филипп II с молитвенно сложенными руками, а рядом с ним Елизавета Валуа[864].

На новых страницах молитвенника собралась созданная Екатериной семья. Екатерина не была разрушительницей, она стала матерью-создательницей, связью, соединяющей великие дома и королевства. Она связала старую французскую знать с новой.

К тому же французское королевство по-прежнему нуждалось в Екатерине. На самом деле в беспокойное правление Генриха III Франция нуждалась в ней, как никогда раньше. Королева-мать объезжала французское королевство от имени своего сына, договаривалась о переговорах и перемириях, даже сумела добиться альянса между Генрихом и королем Наварры, хоть он и оказался непродолжительным. Она ощущала бремя работы и тяготы возраста. Ее мышцы затвердели, у нее разыгрался ишиас. Она отказалась от лошади и взяла мула, потому что его поступь мягче, хотя никогда не садилась в носилки. Она сказала своей подруге герцогине Юзес, что носилки не подойдут, поскольку она любит «путешествовать далеко».