И жизнь, и слёзы, и любовь дома Рюрика - Юрий Николаевич Лубченков

И.А. Долгоруков. Неизвестный художник

Пять членов Совета – двое Долгоруких, Голицын, Головин, Остерман, Михаил Долгорукий – пригласили еще двух фельдмаршалов: Василия Владимировича Долгорукого и Михаила Михайловича Голицына-старшего и открыли свое первое совещание после смерти императора. Первым взял слово Дмитрий Голицын. Видя рядом с собой теперь брата, он был настроен решительно. Напомнив присутствующим о завещании Екатерины I, гласившем, что в случае, если Петр II умрет без наследников, престол переходит к ее дочерям Анне и Елизавете в обход детей старшего брата Петра I – Ивана. Голицын продолжал:

– Наследника престола нет. Завещание Екатерины I просто бумага. Кто она такая, чтобы распоряжаться российской короной? Служанка нарвского пастора, из подонков общества вознесенная на самый его верх! Другое завещание, приписываемое Петру II – подлог! Подлог, – твердо повторил он, сурово смотря на сидевших всех рядом четырех Долгоруких. Те опустили глаза – Екатерине Долгорукой императрицей не быть!

– Дети Петра, – продолжал Дмитрий Михайлович, – незаконнорожденные, и стало быть ни на что претендовать не могут. Уж тем более на трон. Справедливость требует восстановления прав потомков старшего брата Петра I – Ивана Алексеевича. Старшая из его дочерей – Катерина – замужем за герцогом Макленбургским, человеком, что вечно занят войной с собственными подданными. Нам такой государь не надобен. Я предлагаю вторую дочь Ивана – Анну. Она вдова. И курляндцы, коими она правит, на нее не жалуются.

Все согласились. Такой выбор их удовлетворил, ибо оставлял надежду и даже давал уверенность в том, что они будут нужны: при царстве женщины всегда нужны опытные советники, поседевшие в служении предшествующим государям и отечеству.

– И последнее, господа члены Совета, – снова раздался голос Голицына, когда он убедился, что молчаливый разговор взглядами и кивками закончился в его пользу. – Воля ваша, кто будет нашим повелителем, но я считаю, что при любом случае надобно нам себя полегчить.

– Как себя полегчить? – каким-то не своим пронзительно-звенящим голосом спросил Головин и смущенно закашлялся.

– Так полегчить: воли себе прибавить.

– Это нам не удастся, – подал голос Василий Лукич.

– Удастся, – уверенно парировал Дмитрий Михайлович, – удастся, – повторил он мечтательно. – Токмо надо не ждать нам, а действовать. И незамедлительно!

Вскоре были составлены «кондиции» или «пункты», кои должны были быть предложены Анне, и только в случае их принятия она приглашалась занять российский престол. Принятие их императрицей свидетельствовало бы о том, что самовластию в России более не быть. По «кондициям», императрица не могла творить произвол в раздаче чинов и пожалований (выше полковника и в придворные чины), податями не отягощать, государственный доход не употреблять, без суда у дворян жизнь, честь и имение не отнимать, ныне учрежденный Совет из восьми персон всегда содержать и все делать с его согласия. Более других диктовал Василий Лукич, он же и поехал к Анне за ее согласием занять на этих условиях трон.

По Москве ползли слухи, сплетни и шепот недовольных. Недовольны были дворяне, так как видели в этом прежде всего будущую олигархию. «Это будет царство десяти», – писал на Москву казанский губернатор Волынский. Еще один проект верховников, ограничивающий самодержицу не только в пользу членов Совета, но всего дворянства в целом, предполагающий значительное развитие отечественных торговли и промышленности, сулящей даже некоторое облегчение крестьянам, пока оставался неизвестным, его было решено обнародовать лишь по приезде Анны в Москву. А тем временем возникали различные партии и группы дворян, несогласных с верховниками. Они раскололись. Остерман, Прокопович, Кантемир – иностранцы, не имеющие корней в стране и могущие уповать лишь на милость государя, – выступали за самодержавие. К ним примыкали и выдвиженцы Петра I типа Ягужинского, не имевшие за собой авторитета аристократии, освещенной временем, и поэтому ориентирующиеся на ничем не ограниченную монархию, бесконтрольно могущую карать и миловать. Еще одна партия выступала за ограничение самодержавия за счет генералитета и дворянства. Верховники в принципе не возражали против подобной постановки вопроса, но еще раз отложили его решение до приезда императрицы, чтоб от ее имени объявить о согласии с основными положениями своих оппозиционеров – ограничителей. Дворянство, не зная об этом, все более волновалось и решило добиваться приема у Анны, – трудно сразу вот так избавиться от многолетней привычки, что начальство мудрее тебя и способно разрешить все твои сомнения.

За несколько дней до этого приехавшая в Москву Анна участвовала в похоронах Петра II. Тепло встретила высланных ей навстречу преображенцев и конногвардейцев, холодно приветила верховников. Головкин преподнес ей орден Андрея Первозванного:

– Покорнейше просим принять, Ваше Величество.

– Ах, правда, я и забыла надеть его.

Орден подал ей один из ее свиты – это подчеркнуло, что награждение она получила не от Совета.

20 февраля в Успенском соборе приносили присягу. В последний момент Совет исключил все спорные пункты присяги и оставил только одно изменение обычной формулы – присягаем императрице и отечеству.

25-го наступил решающий день, в который должно было ответить на вопрос, будет ли в России самодержство или монархия будет ограничена. Предполагалась стычка между сторонниками самодержавия и верховниками. Василий Лукич приказал удвоить во дворце стражу, ближайшим начальником которой был пруссак Альбрехт. Анна вызвала его к себе.

– Вы храбрый и разумный офицер, мой милый. Российская империя – страна широких возможностей для умных людей. Мы ценим выходцев из Европы за их надежность, исполнительность и преданность императорскому дому. Скоро у вас предполагается перемена в высшем начальстве… Вы поняли меня?

– О да, ваше императорское величество!..

Императрица Анна Иоанновна. Художник Л. Каравакк

Группа выступавших за ограничение монархии в пользу генералитета и дворян проникла во дворец. Они зачитали Анне свой проект, которая не скрывала своего разочарования, услышав и от этих про какие-то конституционные реформы.

Часть гвардии была готова принять любой проект – лишь бы его выражало большинство. Но тут Василий Лукич, обращаясь к руководителю группы оппозиционеров князю Черкасскому, спросил надменно:

– Кто это вас в законодатели произвел?

Подобное персональное обращение показало Черкасскому, что относительно него предполагаются далеко идущие выводы. Поэтому, запасаясь мужеством, он громко ответил:

– Вы, когда уверяли ее императорское величество, что «пункты» были делом всех нас, хотя мы в этом и не участвовали.

Долгорукий смутился, поскольку действительно, прибыв к Анне, он заявил, что «кондиции» одобрены всеми духовными и светскими чинами, что не соответствовало действительности. И сейчас он не нашел ничего лучшего как объявить заседание закрытым. Но тут вмешалась Екатерина, сестра Анны:

– Нечего тут думать, государыня. Извольте подписать, а там видно будет. Подписывайте, я ручаюсь за последствия.

Анна,