Женщины — серийные убийцы: как и почему они становятся монстрами - Питер Вронский

На перекрестном допросе, однако, Ситте признался, что лично не видел ни одного абажура, якобы сделанного из человеческой кожи. Не знал он также ни одного заключенного, которого якобы выбрала Ильза Кох и которого убили, чтобы превратить в предмет декора его татуированную кожу. Что касается фотографии, где абажур стоит на демонстрационном столике, то, по словам Ситте, это не тот абажур из кожи, якобы сделанный для Кох, о котором он рассказывал. Спустя какое-то время, после того как Ильзе Кох смягчили приговор, в письме в газету «Нью-Йорк таймс» в 1948 году Ситте сделал еще одно признание:

Я начал работать в лагерном патологоанатомическом отделении уже после того, как Кох был арестован за растрату и обвинен в коррупции. К тому времени руководство СС уже отказалось от привычки выставлять напоказ предметы, украшенные дубленой татуированной кожей заключенных. [227]

Письмо Ситте заканчивалось словами: «Это не говорит о вине Ильзы Кох, это доказывает вину работавших в лагере офицеров СС, которые убивали заключенных ради их татуировок».

Тем не менее Ситте выступил против смягчения приговора вдове коменданта: «Разве соблюдение формальной справедливости по отношению к этой своре убийц важнее, чем справедливая защита жертв Ильзы Кох и ей подобных?»

О какой «формальной справедливости» идет речь? Глава военной администрации американской зоны оккупации Германии генерал Люциус Д. Клей объяснял, почему принял решение смягчить приговор Ильзе Кох. Он считал, что «на основании доказательств, представленных в суде, на которые изначально ссылалось обвинение, Кох не может быть признана виновной в совершении серьезных военных преступлений. Конкретно она обвинялась в том, что использовала татуированную человеческую кожу для изготовления абажуров и других предметов домашнего обихода» [228]. Однако проблема, по мнению Клея, заключалась в том, что американский военный суд брал во внимание не только письменные показания под присягой, но и показания с чужих слов, тогда как защите не разрешали даже проводить перекрестные допросы свидетелей.

В 1976 году Люциус Клей вспоминал:

Мы судили Ильзу Кох… Ее приговорили к пожизненному заключению, а я смягчил приговор до трех лет. Когда она уже отсидела год. И нашей прессе это очень не понравилось. Ее судьбу решил тот простой факт, что предприимчивый репортер, первым попавший в ее дом, придумал ей эффектное прозвище – Бухенвальдская сука – и нашел там несколько белых абажуров, о которых написал, что они сделаны из человеческой кожи.

На самом деле, как потом выяснилось, это козья кожа. Однако на суде по-прежнему говорили о человеческой коже. Кох едва ли могла надеяться на справедливый суд [229].

Все это, разумеется, нисколько не умаляет зверств нацистов и не опровергает обвинение в том, что заключенных убивали ради коллекции татуированной кожи. Отрицатели Холокоста обращают особое внимание на слова Клея, что абажур оказался изготовлен из козьей кожи. (И что экспертиза, заказанная Национальным архивом США, где сегодня хранятся фотоальбомы из дома Ильзы, так и не смогла установить, из какого «животного» были сделаны замшевые обложки альбомов.) Ни у кого не вызывал сомнения тот факт, что некий сумасшедший ученый в Бухенвальде собирал образцы татуированной человеческой кожи и усохшие головы. С какой целью, узники не знали. Они приписали это извращенности Ильзы Кох, которую презирали, и всю ответственность переложили на нее.

Но даже если это снимает с Ильзы ряд конкретных обвинений, то не освобождает ее от ответственности как члена нацистской партии, жены коррумпированного коменданта, с которым она жила на территории концлагеря, и виновницы других преступлений. Остальные обвинения, выдвинутые против нее, – в том, что она использовала труд узников в личных целях, мстительно доносила на них, за что их наказывали, а иногда и казнили; что заключенных, которые осмеливались взглянуть на нее, подвергали наказаниям или убивали за «дерзость» по отношению к немке, – звучат правдоподобно и кажутся вполне вероятными. На самом деле узники концлагеря ненавидели ее именно за это, а не за нарушение гендерной роли. Эсэсовцам высшего звена заключенные прислуживали дома, работали у них поварами, экономками и садовниками. А жены эсэсовцев устанавливали для этих домашних рабов систему наказаний.

В конце концов Ильза обрушила гнев на воображаемый «еврейский заговор», который, как она считала, и стоял за всеми обвинениями против нее. Кох много лет была членом нацистской партии, и нетрудно догадаться, как она относилась к евреям, коммунистам и другим «врагам государства», помещенным в лагерь под управлением ее супруга. Она заслужила пожизненное лишение свободы, однако ее преступления выглядели более эмблематическими, чем действия других преступников, многим из которых в 1950-е смягчили приговоры.

Смягчение приговора Бухенвальдской суке до четырех лет, притом что один год она уже отсидела, вызвало такой общественный резонанс, что ей пришлось снова предстать перед судом, на этот раз по инициативе восстановленной судебной системы Западной Германии. Суд был очень политизированным. В Бухенвальд и другие лагеря отправляли цвет немецкого истеблишмента, оппозиционного Гитлеру. С 1933 по 1937 год в концентрационные лагеря бросили всю верхушку огромной Социал-демократической партии и Коммунистической партии Германии. Многие выжили и создали внутри лагерей влиятельные подпольные группы сопротивления из противников режима. Сохраняя сплоченность, эти группы и по окончании войны оставались политически активными. В послевоенной Германии они делали все, чтобы наверстать упущенные двенадцать лет, когда нацистский режим жестоко преследовал их, объявляя вне закона. Едва ли можно было рассчитывать, что такое яркое воплощение нацистских пороков, как Ильза Кох, избежит наказания. Влиятельные немецкие ассоциации выживших узников концлагерей проводили акции протеста и требовали повторного суда над Ильзой Кох. В конце концов они добились своего.

Новый процесс над «абажурной Ильзой», как окрестили ее в прессе, начался в Баварии в декабре 1950 года. В 1952 году, после того как было доказано, что она «способствовала» смерти конкретного узника, ее приговорили к пожизненному заключению. Во время этого суда вопрос о коллекционировании образцов татуированной кожи был далеко не главным. Кох настойчиво пыталась обжаловать приговор, не признав вину ни по одному пункту обвинения, но в 1967 году в возрасте шестидесяти одного года сдалась и покончила с собой, повесившись в камере.

Ильза Кох была страшным человеком, ходячим злом, и получила по заслугам. Но что касается ужасающих обвинений в использовании человеческой кожи для бытового декора, из-за которых о ней и пошла дурная слава, то вполне вероятно, что она была ни в чем не виновата. Эти нападки на нее напоминают домыслы, окружавшие Елизавету Батори, которая якобы купалась в крови своих жертв. Но, как говорили