Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Поддерживать, как это делают господа ликвидаторы в бесчисленных статьях о «буржуазии и современном режиме», об «исторической необходимости», о «левении буржуазии», чисто либеральное представление о том, что «разрешение двусмысленного лжеконституционализма в европейский конституционализм» (хотя бы «более или менее» европейский), – значит покрывать перед лицом рабочих либеральную ложь и самим становиться ее проводниками.

Либеральное представление о «конституционном кризисе», как о способе «разрешения современной двусмысленности», обязывает, конечно, к известному представлению и о его движущих силах, и о его арене.

Г-н Мартов не скрывает, например, от себя, что:

«Все это (точнее было бы сказать: не все это, а точка зрения либеральной ограниченности г. Мартова) ведет к тому, чтобы вдвинуть процесс нарастания элементов будущего политического кризиса в значительной мере в рамки норм и учреждений, оставленных России незаконченной революцией».

Вот уж, поистине, «заставь… либерала богу молиться, он лоб разобьет», заставь г. Мартова доказывать важную роль Думы и всяческих легальных возможностей, он непременно и «процесс нарастания элементов кризиса» «вдвинет» в «рамки норм» 3 июня и «учреждения»… Государственной Думы. И, конечно, это так с точки зрения «конституционного кризиса», но не с точки развития кризиса революционного. Кризис конституционный есть кризис на почве данной конституции. Этим определяется, что главным действующим лицом такого кризиса может явиться в России буржуазия, а не кто-либо другой.

Перспектива конституционного кризиса или ряда конституционных кризисов есть перспектива гегемонии буржуазии над всеми остальными слоями в деле постройки новой России, так же как перспектива кризиса революционного предполагает гегемонию пролетариата.

Роль буржуазии, как движущей силы всего процесса, как застрельщика и гегемона борьбы, настолько связана с перспективами гг. Мартова, Дана, Мартынова и их единомышленников, что обоснование этой роли составляет, поистине, основное содержание всей работы этих публицистов.

Это, между прочим, интереснейшая сторона их деятельности. Поскольку «Голос социал-демократа» не отвлекался в сторону «критическими» выпадами против РСДРП, против «архаизма» 1905 г., вся остальная, «положительная» часть его работы может быть охарактеризована в четырех словах: «апология грядущей роли буржуазии».

«Буржуазия должна полеветь», «буржуазия полевеет», «буржуазия левеет», «буржуазия полевела», – судорожные поиски за буржуазией – вот что определяло политическую физиономию «марксистов» из «Голоса», «Нашей зари», «Возрождения» и вот та печка, от которой только и умеют танцевать эти претенденты на руководительство рабочим движением[247].

Это совершенно естественно и, как мы сказали, совершенно неизбежно связано с основной позицией ликвидаторов. Скинувши со счетов пролетарско-крестьянское движение, ликвидаторская мысль должна была потянуться к буржуазии, к «левеющей» торгово-промышленной буржуазии, как к естественному центру грядущего кризиса, как к его определяющей силе. Судорожные поиски «левеющей» буржуазии были признаком и последствием отказа от перспектив революционного развития «кризиса». Пролетарски-крестьянский путь построения новой России «утопичен», «архаичен», «не соответствует условиям нашего хозяйственного развития», Россия идет к «конституционному кризису», «на очереди стоит вопрос о заполнении полуабсолютистских форм конституционным содержанием», – из этого мог быть только один логический вывод: буржуазия будет движущей силой всего дальнейшего процесса.

«Общественный переворот не может завершиться до тех пор, пока дальнейшее развитие буржуазии не сделает ее «движущей силой», – заявил г. Мартов в январе 1909 г. («Возрождение», № 1.)

Это значило: пролетариат и крестьянство должны погодить «дальнейшего развития буржуазии» и ей предоставить роль «движущей силы». Это значило еще: «завершать» общественный переворот будет буржуазия, и никто иной.

Ошибочно ли, утопично ли «новое тяготение мелкобуржуазных элементов общества сплотиться вокруг буржуазии как носительницы освободительных тенденций капиталистического развития»[248], – спрашивал, развивая свою тему, г. Мартов.

Нет, не ошибочно, не утопично, отвечал он. Представление о буржуазии, как о носительнице освободительных тенденций, – законное представление. Почему?

Потому что:

«пролетариат и крестьянство не оказались той комбинацией, которая в данных условиях могла разрешить поставленную историей задачу… Действительность нам показала, что пока большая часть буржуазии роли «движущей силы» не играет, пока социальное развитие не привело ее к необходимости играть такую роль, могло быть движение к перевороту, но не мог успешно осуществиться самый переворот».

Вот она, либеральная философия истории русской революции! Почему поставленная историей задача не могла быть разрешена в 1905 г.? Потому, отвечает г. Мартов, что роль движущей силы играли пролетариат и крестьянство, а не буржуазия. Тот, кто хочет учиться у «действительности», должен понять, что только переход роли «движущей силы» от пролетариата и крестьянства к буржуазии обеспечит осуществление переворота, буржуазия, а не пролетариат является в современной России «носительницей освободительных тенденций».

Не менее ясно формулирует это г. Левицкий в «Нашей заре»:

«Неудача движения 1905 —1906 гг. была обусловлена не «крайностями» левых (спасибо!.. – Л. К.)… не «предательством» буржуазии, которая повсюду на Западе «предавала» (язвительные кавычки, видимо, по адресу «левых» – г. Левицкого. – Л. К.), а отсутствием оформленной буржуазной партии, которая могла бы стать на место бюрократии… Отсутствие такой партии привело к тому, что победа, достигнутая натиском пролетариата… не могла быть закреплена и реализована в виде определенного политического строительства»… (1911 г., № 3, стр. 62)[249].

Хорош?..

Вот чему научила г. Мартова революция. Ну что же? Объяснять ли г. Мартову, что эти его слова есть полный переход на позицию либерала; говорить ли ему о том, что пути капиталистического развития бывают разные; что всякий путь этого развития в большей или меньшей мере несет освобождение от докапиталистических форм; что переход роли «движущей силы» в руки буржуазии из рук пролетариата и крестьянства есть путь наименьшего освобождения; что переносить с пролетариата на буржуазию роль «носительницы освободительных тенденций» – значит перестать быть революционным социалистом и стать вульгарнейшим из меднолобейших либералов?

Пояснять ли читателю, что перед нами законченный ренегат революции? Полагаю, что он сам это видит.

Буржуазия должна заместить пролетариат и крестьянство в роли авангарда, гегемона, «движущей силы», – и тогда «переворот успешно осуществится», а «победы пролетариата будут закреплены и реализованы». Тогда-то и осуществится старинная мечта о «настоящей», «подлинной», «закругленной» (слова г. Мартова) буржуазной революции, прекрасно разрисованная меньшевиками, планы которой так некстати испортил в 1905 г. пролетариат своими «безумными выступлениями» и крестьянство своими «архаическими восстаниями». Все станет на свое место, успех движения будет гарантирован тем, что  гегемония перейдет от пролетариата к буржуазии и все пойдет – наконец-то! – по тому расписанию, которое меньшевики тщетно предлагали в 1905 г. вниманию и пролетариата и либерализма.

Теперь, когда я знаю позицию г. Мартова, я начинаю понимать страстные поиски ликвидаторов за «левеющей буржуазией». Теперь я знаю, что «левеющая» буржуазия для него не только неизбежный факт столыпинского режима, не только одно из условий, облегчающих борьбу пролетариата.