Между двумя революциями - Лев Борисович Каменев

Критика теории гегемонии, как она сложилась в истории российской социал-демократии, и критика практики гегемонии, как она сложилась в эпоху революционного кризиса, становилась при этих условиях неизбежным моментом в пропаганде ликвидаторов, одной из главнейших исходных точек всего их политического построения.

Можно поэтому судить, много ли политического понимания проявили те люди, которые, как, например, В. Базаров, по виду выступая против ликвидаторства, объявили «пустяками» спор о гегемонии.

Ликвидаторы поняли очень хорошо, что то или другое отношение к гегемонии есть решающий момент в политической тактике и даже в построении программы русских марксистов.

Поэтому-то они ополчились против этой идеи всеми теми силами, которые находились у них в распоряжении.

Череванин, Потресов, Мартынов, Кольцов, Мартов, Дан, Левицкий, Ан – все, кому пришлось сталкиваться с темой: пролетариат в революции, – единогласно в форме ли осуждения его «революционных иллюзий», в форме ли осуждения «переоценки сил», в форме ли осуждения его «утопизма», осудили поведение пролетариата.

Ликвидаторам не понравилась та роль, которую играл в русской революции пролетариат; она и не могла им понравиться, как не могла она понравиться, скажем, кадетам, или радикалам, или «товарищенцам». Мы говорим именно о роли, об общей позиции, которую занял пролетариат среди борющихся со старым порядком сил общества и народа, а не о том или другом его тактическом шаге.

Но нет никакого сомнения, что эта роль была ролью гегемона.

Таким образом, выступая против той роли, которую сыграл в русской революции пролетариат, ликвидаторы должны были тем самым выступить против идеи гегемонии, и, наоборот, их выступление против идеи гегемонии подсказано не чем иным, как их отрицательным отношением к роли пролетариата в 1904—1907 гг.

Таково единственное – и достаточное – основание для той борьбы против гегемонии, которую начали, вели и должны будут вести ликвидаторы.

Известно, что на этом пути критического и отрицательного отношения к идее гегемонии господа ликвидаторы имели предшественников. «Экономисты», авторы «Кредо», затем либералы-освобожденцы» относились тоже отрицательно к этой идее; в ходе революции кадеты, бернштейнианцы, «беззаглавцы», – либералы, прогрессисты и оппортунисты всех видов и всех толков, – совершенно так же объявили виной поражения русской революции все ту же позицию, занятую пролетариатом в революции.

Почему? Чем объясняется это отношение разумных врагов и неумных «друзей» рабочего класса к его «гегемонии»?

Оно объясняется тем, что либералы до революции предвидели, а в революции увидели, что гегемония пролетариата в революции не отвечает интересам буржуазии.

Именно поэтому все партии, кроме с.-д., приложили уже до революции все свои силы для того, чтобы оспорить, обессилить идею гегемонии в революции, для того, чтобы побороть или, по крайней мере, охаять эту гегемонию, а после революции – для того, чтобы на нее свалить ответственность за поражение движения.

Таким образом, идея гегемонии неизбежно стала уже в предреволюционную эпоху тем оселком, о который испытывались действительная преданность социализму и действительное понимание пролетарского дела в России. Этого испытания не выдержали и многие из тех, кто считал себя призванным представлять интересы рабочих. Именно на этом пункте уже в предреволюционную эпоху разорвали с социал-демократией те, кто марксистской фразеологией облекал свою либеральную сущность.

И это было естественно, ибо вопрос о гегемонии был отнюдь не теоретическим, а самым практическим из практических вопросов русского революционного движения; ход и исход русской революции зависел от того, кому будет принадлежать гегемония.

Это не значит, чтобы гегемония пролетариата в борьбе со старым режимом непременно означала победу революции. Нет. Даже при гегемонии пролетариата сил для победы могло оказаться недостаточно. Но это положение ничего не изменяет в том, что ход и исход революции определялся тем, кто станет во главе ее, какой класс ее поведет, какой класс окажет большее влияние на промежуточные слои, в первую очередь – на крестьянство: революционный пролетариат или либеральная буржуазия?

Не трудно теперь заметить: 1) что ликвидаторы не случайно уперлись в вопрос о гегемонии; 2) что их отрицательное отношение к гегемонии пролетариата в революции есть уже само по себе достаточное свидетельство их перехода с пролетарской на либеральную позицию; 3) что в этом отношении к гегемонии пролетариата они лишь продолжают традицию всех уходивших от марксизма к либерализму групп.

Спор о гегемонии отнюдь не есть только спор о том, кто сохранил или ликвидировал идейное «наследство» русской соц.-демократии 80-х и 90-х годов? Наоборот. Спор о том, кто сохранил и кто ликвидировал это идейное «наследство», есть лишь отражение спора о том, кто приемлет и кто отрицает наследство Великой Революции.

В этом смысле ликвидация идеи гегемонии (а заодно и тем самым «исконной идеи русского революционного марксизма» по сознанию г. Потресова), предпринятая гг. Потресовым и Мартовым под покровительством редакторов «Обществ, движения» и «Гол. соц.-дем.», гг. Мартова, Маслова, П.Б. Аксельрода и Мартынова, – удовлетворяла прямой практической потребности. Отречение от революции требует и отречения от революционных идей[254]. Г-н Потресов поступил логично, предприняв свою работу…

Но история лукава, как писал некогда П. Аксельрод, предрекая большевикам роль буржуазных демократов в революции.

Действительно… лукава; только не всегда исполняет прорицания Аксельрода…

Людям, отказывающимся от революционных традиций социал-демократии, она подсовывает в качестве их действительного наследства то наследство «экономизма», как г. Мартову, то наследство либерализма, как г. Потресову, то наследство г. Тихомирова, как г. Мартынову. Это – фатум, господа!.. Отказался от идеи гегемонии, отрекся от «пролетариата в революции» – и попадешь прямехонько в объятия то г. Изгоева, то г. Тихомирова, то г-жи Кусковой!..

Между всеми вышеуказанными наследствами то общее, что люди эти отчасти не хотели, отчасти не могли стать на такую точку зрения, которая заставляет рассматривать все политические и экономические проблемы революции под углом интересов рабочего класса, а рассматривают пролетариат – всего только – как один из необходимых элементов революции, как илота революции.

Это две диаметрально противоположные точки зрения: одна призывает пролетариат использовать процесс буржуазной революции в своих интересах; другая точка зрения есть точка зрения эксплуатирования пролетариата в интересах буржуазного переворота. В конечном счете эта точка зрения рассматривает пролетариат как необходимое орудие буржуазного переворота, но орудие тем более целесообразное, чем более подчинено оно руководительству буржуазного либерализма, чем менее самостоятелен пролетариат в своей политической борьбе.

Отрицание гегемонии лежало в основе всей той оппортунистической тактики в революции, которая на деле вела к превращению рабочей партии в раба кадетизма. Именно оно, т. е. именно отрицание гегемонии – молчаливое или нет – на деле, в революции, определяло все лозунги