Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

Тогда я бы очень резко усилил свой тезис и сказал так: в научном исследовании не существует никакого предмета. И это надо четко понимать. Это я говорю для того, чтобы убрать Клаузиуса и иже с ним, потому что вопрос о предмете к Клаузиусу никакого отношения не имеет и Клаузиус не имел дела ни с каким предметом.

Вообще говоря, я хотел этот тезис сформулировать дальше, в конце, подведя к нему… Но раз уж зашел такой спор, я должен сказать, что понятие предмета есть, по-видимому, специфически логическое понятие, которое возникает на совершенно новом уровне анализа. Это есть определенная интерпретация деятельности Клаузиуса, и поэтому мы ни в коем случае не можем применять это понятие таким образом, как ты его пытаешься применять. Иначе говоря, понятие предмета исследования не совпадает с понятием модели, создаваемой Клаузиусом, что это есть прежде всего определенная логическая процедура, в ходе которой мы можем и должны вводить понятие предмета.

Пока я формулирую только один отрицательный тезис, противопоставляя его, в частности, тому, что говорил Сазонов и что говорил Алексеев. Мне хочется подчеркнуть одну вещь: постановка вопроса о том, входят ли понятия способа и приема в предмет мышления, неправомерна, ибо понятие предмета есть нечто относительное. Оно вводится в связи с теми задачами, которые мы решаем. Понятие предмета вводится при исследовании истории развития науки постфактум, то есть после того, как это развитие произошло, задним числом, уже при обосновании или объяснении этого процесса. Поэтому постановка вопроса о том, с чем имел дело Клаузиус, с чем он не имел дела, — это совсем про другое.

Костеловский: Значит, предмет — это то, что получается в конце исследования.

Нет, предмет — это логическое понятие, вводимое для особых задач, о которых я буду говорить ниже для объяснения процесса научного исследования. Поэтому оно не проецируется как ответ на вопрос «с чем он имел дело?».

Ладенко: Я хочу добавить, что такие проецирования недопустимы, но они часто делаются и исторически делались. Здесь происходит так, что то, что относится к мышлению, проецируют на действительность, и в этом, собственно, есть одно из проявлений того, что называют «метафизическим методом». Это когда те характеристики, которые имеют место в логическом исследовании, просто непосредственно выносят на действительность, на мир и выдают за то, что изучает наука или специальные науки.

Да, действительно, так проецируют, но так нельзя делать. В частности, Мейнонг, Гуссерль именно так, по-видимому, и проецировали. Например, Мейнонг предмет, выделенный логическим исследованием, называл «объективом» и считал, что любой мыслящий человек имеет с этим дело, и имел дело, когда вел исследование. Здесь весь процесс научного исследования, проанализированный потом логиком, перевертывается как бы в обратный план, оборачивается и приобретает совершенно извращенный вид, то есть логик приписывает конкретному исследованию то сознание, которое есть у логика и которого у конкретного исследователя не было и не могло быть, приписывает ему свое специфическое понимание.

Костеловский: Точно так же как ученый приписывает свое понимание вещам. Видимо, нельзя говорить, что нельзя проецировать, а надо говорить, что кое-что нельзя проецировать, а кое-что можно. Вот о чем должна идти речь.

Про «кое-что» мы ничего не говорим — «кое-что» нас не интересует. Может быть, кое-что и можно проецировать, а вот понятие предмета таким образом проецировать нельзя.

Костеловский. Я спорить не буду, потому что дальше ты расскажешь, что такое предмет, и все будет ясно.

Розин: Если я правильно понял, мы сейчас занимались мышлением и мы не имели дела с предметом, а вот для исследователя, который потом будет заниматься нашими работами, этот предмет уже будет выявлен. Так ведь получается?

Мы сами можем выявить наш предмет исследования, но только надо очень четко понять одну вещь: сначала мы проведем исследование, потом мы как логики свою собственную работу сделаем тем, что мы изучаем, или, как мы говорили, «предметом рассмотрения», и тогда сможем определить наш предмет. Но это будет двойная работа, и [эти работы] принципиально различны, стоят на разных слоях и уровнях.

Розин: Я понимаю, но ведь наша работа часто идет так, что мы одновременно делаем и то, и другое и именно вынуждены делать это одновременно.

Этот тезис и верен, и неверен. Мы должны каждый свой шаг вторично продумывать с точки зрения сознания своего предмета и одновременно в том смысле, что не надо 10 лет делать, а потом начать осознавать, но не «одновременно» в том смысле, что мы и то, и другое параллельно тянем. Нет. Мы сначала должны сделать один шаг, хотя бы один шаг, выделить какой-то продукт, произвести отчуждение, а потом начать его рассматривать как относящийся к предыдущему [шагу] и как меняющий что-то в предмете. И только при этой новой процедуре мы можем начать говорить о предмете.

Розин: Но это уже нечто совершенно другое — нечто третье, потому что если каждый кусочек обращать в предмет или целое поле обращать в предмет, то совершенно разные предметы получаются. Поэтому с точки зрения нашего анализа и предмет совсем не тот. Это разные вещи.

Я согласен в том смысле, что понятие предмета, по-видимому, требует каких-то очень больших дополнительных уточнений. Больше того, я бы сказал, что это понятие должно стать предметом нашего пристального внимания, потому что это одно из кардинальнейших понятий.

То, что ты говоришь, играет, по-видимому, существенную роль и в том плане, что мы в результате той вторичной рефлективной деятельности в одних случаях скажем, что предмет у нас остался тот же самый, а в других случаях скажем, что получилось изменение предмета исследования. Здесь, по-видимому, как и в случае с псевдоапориями (например, «лысый»)[295], существуют и должны быть проведены какие-то границы, причем то, что они условные, не исключает их огромного и определяющего значения в исследовании. Тут очень сложный момент, но я пока хочу провести только один тезис, который мне нужен: нельзя до начала исследования, до начала развертывания своего движения ставить вопрос о том, каков этот предмет.

Ладенко: А так, по-видимому, никто и не ставил этот вопрос… Начинали философствовать, не умея этого делать…

Садовский: Это упрек прежде всего нам, потому что мы стараемся так делать.

Ладенко: Нет, это упрек не нам, а нам это является упреком лишь постольку, поскольку мы отягощены традицией.

Костеловский: Я отягощен определенной традицией и поэтому задаю вопрос: каково определение эмпирической области? Это к предмету имеет отношение или нет?

Алексеев: Рефлексия, которая трудится над своими методами в