Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

этом мы подчеркнули, что деятельность есть, по сути, основное — то, на чем мы должны сосредоточить свое внимание, потому что только анализ деятельности, ее исследование в ее структуре, позволит нам решить вопрос о том, как соотносятся содержательные и формальные характеристики, как один этот процесс деятельности порождает и содержание, и форму, которые благодаря этому единому порождению соотносятся и коррелируют друг с другом. Именно это обстоятельство определило, по существу, и подход к понятиям способа и приема.

Вводя понятия способа и приема, мы и должны так делать, — и Зиновьев так пытался делать, — подходить с точки зрения деятельности, и понятия способа и приема должны быть охарактеризованы как относящиеся к сфере деятельности. Я исхожу из задач и утверждаю, что понятия приема и способа вводились в связи с необходимостью решать эти задачи, как попытка их решения.

Относится ли это к понятиям мышления в нашем нынешнем понимании или нет — на этот вопрос, мне представляется, можно будет ответить только тогда, когда мы проследим всю эту историю и решим, могут ли эти понятия быть включены в один предмет, или мы в дальнейшем введем такие понятия, которые сделают понятия приема и способа ненужными, предположим, перекроют их. Бесспорно, что сейчас эти понятия совершенно по-новому изображают то содержание, которое Зиновьев пытался выделить и зафиксировать в них. Быть может, мы уже давно перешли к новой действительности, и то содержание, которое он вычленял и фиксировал в этих понятиях, вообще не нужно для решения тех задач, ради которых их создавали.

Но мне сейчас важно подчеркнуть одно: исходным и определяющим в анализе этих понятий была деятельность. Общий ход нашего анализа привел к мысли, что, только рассматривая деятельность как основной предмет, можно будет совместить эти все (пока не совмещаемые) характеристики, которые Зиновьев перечислил в одном определении формы мысли, или логического предмета. Но все эти характеристики, на которых я останавливался сейчас, — это характеристики неспецифические для понятий способа и приема. Это общие характеристики, которые определяют вообще наш подход ко всем другим понятиям.

Возникает вопрос: какие же задачи и, соответственно, какие характеристики были специфическими для понятий способа и приема? Мне представляется, что таких задач и таких признаков было два.

Первый. Мы берем в качестве эмпирического материала, подлежащего изучению, такие крупные работы как «Капитал» Маркса и «Начала» Евклида. И та, и другая работы представляют собой нечто целое уже хотя бы потому, что они в одном переплете, имеют одно название. И, наверное, имеется еще много вещей, которые определяют их целостность, но я их пока не беру, ибо непонятно, что это такое. Можно сказать, что эти книги описывают один предмет.

Но меня сейчас занимает другой вопрос… Мы согласились на первом, эмпирическом уровне, что эти книги — нечто единое. Мы хотим вычленить в них мышление, то есть то, что привело к ним, к определенным теориям, системам знания. И мы задаемся вопросом: представляет ли собой эта мыслительная деятельность, которая в одном случае привела к созданию «Капитала» и в другом случае — «Начал», нечто единое и целостное? Или, наоборот, эти процессы мышления надо представлять как нечто состоящее из совершенно разнородных, не связанных друг с другом кусков? Причем я ставлю этот вопрос не онтологически (меня меньше всего интересует, что они собой представляют по объекту как таковые), а имея в виду очень четкие логические проблемы и задачи.

Для меня, в частности, задача стоит так: исследуя мыслительную деятельность, выраженную, зафиксированную в «Капитале» или в «Началах», должен ли я брать ее как единицу, как одно целое, которое хотя и расчленяется на элементы, но все элементы остаются элементами одного целого, одной структуры, и, следовательно, увязаны между собой, субординированы в отношении к этому целому, подчиняются его закону как целого? Или же, наоборот, я могу разложить их на маленькие куски, исследовать каждый из них в отдельности, ввести какие-то понятия о каждом отдельном элементе и, исследовав эти отдельные элементы, получить полные и необходимые, исчерпывающие представления о мыслительном процессе, завершенном в этих теоретических системах.

Костеловский: Подобны ли они атомам, которые универсальны?

Нет. Я прежде всего хочу брать это разложение относительно задачи. Я говорю: перед нами встали определенные задачи. Эти задачи аналогичны тем, которые стояли перед Дж. Булем, приступившим к исследованиям мышления, они встали перед Зиновьевым… Причем и тот, и другой отталкивались от традиционного формального логического расчленения.

Как подходила [к таким задачам] формальная логика? Теоретически. Потому что практически так подойти невозможно, никто никогда не пытался так подходить к таким большим единицам, как «Капитал». Формальная логика рассуждала так: «Капитал» состоит из суждений; берем любое суждение, анализируем его, относим к тому или иному классу [суждений] и, проанализировав «Капитал» в виде этих суждений, представляем его как множество суждений, каждое из которых рассматривается само по себе.

По сути дела, этот тезис предполагал, что истинность каждого высказывания можно обосновать тем, что оно силлогистически или по логике отношений следует из каких-то принятых в начале предпосылок, и что это силлогистическое следование при истинности предпосылок обеспечивает нам истинность всех выведенных положений. Проблема аксиоматического построения науки возникает отсюда же: считается, что данная теоретическая система представляет собой выведение по определенным правилам положений из заранее принятой небольшой группы аксиом. И говорится, что если аксиомы истинны в материальном смысле, а схемы выведения истинны, или правильны в формальном смысле, то полученные в результате следствия являются точно так же истинными положениями. Считалось, что решение этих двух вопросов, то есть 1) выделение аксиом и проверка их на истинность и 2) выделение схем вывода и проверка их на правильность, решает нам всю совокупность логических проблем или задач, то есть дает нам представления о мыслительном процессе (или о процессе рассуждения, или о процессе выведения), принятом в данной научной теории.

Я не буду доказывать, что этот тезис является ложным. Мне представляется бесспорным, что он является ложным для таких систем, как «Капитал» К. Маркса. Мне представляется, что он является ложным и для математических систем. Мне представляется, что как в одних, так и в других [системах] надо скорее говорить не о выводе из аксиом, сколько об описании — об описании, предположим, предварительно введенных моделей и о теории описания. Я считаю, что в каждой теоретической системе существует своя модель. Поэтому преобладающую роль там играем не столько выведение, хотя оно существует и играет какую-то роль, сколько определенное движение по этой модели. Но это я сейчас ухожу в сторону…

Мне важно подчеркнуть, что формальная логика считала, что такое разложение на «атомы» — суждения и установление определенных