Методологические проблемы теории мышления - Георгий Щедровицкий

рассуждения вести в этих границах. А ведь у тебя этого нет: ты делаешь кивок на задачи, но это же все настолько неопределенно, что у меня возникает в связи с этим внутренний протест, и я не могу двигаться дальше.

А я и не забочусь о том, чтобы ты мог двигаться дальше, потому что я не занимаюсь сейчас вопросом о том, что такое предмет. Я перейду к этому ниже и то возьму его только с одной стороны.

Я хочу пока подчеркнуть только одну мысль: предмет есть, по-видимому, то, что вводят логики. Реальное движение науки происходит в контексте задач: формулируются какие-то задачи, они принимаются или не принимается, становятся социально значимыми, ими занимаются, они решаются. О предмете речи пока нет, предмет тем самым задается опосредованно и косвенно через задачи. Сам предмет появляется как вторичное явление, как обоснование или осознание, причем логическое. Потом он внедряется в науку, и в науке уже начинают говорить об этом предмете. Но это уже продукт рефлексивного логического осознания, причем осознания прошлого, уже совершившегося, с которым новые задачи и новые решения вступают в противоречие.

Вот все, что я хотел сказать. Больше ни одного тезиса и ни одной мысли не было. Все остальное — ответы в связи с поднятыми вопросами и иллюстрациями. Все остальное мне не нужно. Ты удовлетворен?

Ладенко: Да.

Если нет вопросов, то я перехожу к понятиям приема и способа. Здесь я прежде всего должен буду повторить то, что я, по сути дела, уже два раза говорил. Поэтому я буду краток и буду формулировать это в тезисах. При этом я сошлюсь на свой предшествующий доклад по поводу соотношения логики и методологии.

Мне представляется, что обсуждение вопроса о приеме и способе является прямым продолжением этой темы, и мы неслучайно его поставили вторым. Таким образом, переход от той темы к понятиям приема и способа соответствует определенной и жесткой, восстанавливаемой нами теперь рефлексивно «логике рассмотрения».

В этом докладе я говорил, во-первых, о том, как был выделен предмет группы методологических наук — через выделение отношения между знанием и объектом и вообще через анализ процесса познания, или отношения познания. Затем я говорил, как и почему он распался на целый ряд относительно самостоятельных и обособленных друг от друга предметов, а именно: на группу, исследуемую формальной логикой, на группу, исследуемую онтологией, на группу, исследуемую теорией познания, и группу собственно методологии в узком смысле этого слова. И дальнейшее развитие, как я старался показать, шло по этим линиям. Каждая из них получала свои особые результаты и вместе с тем наталкивалась на многочисленные парадоксы, показывавшие, что само исходное расчленение неправомерно. И в связи с этим возникали различные попытки синтеза, то есть попытки произвести иное расчленение, не учитывающее этих четырех линий, попытки анализа всех их одновременно. И именно в этой связи мне представлялось правильным идти к тем понятиям, которые ввел Зиновьев в той работе, которую он пытался проделать. Уже те цитаты из его диссертации, которые приводил здесь Ладенко, как мне кажется, достаточно хорошо иллюстрируют, что Зиновьев пытался отвергнуть традиционно существовавшее расчленение. Я кратко напомню те определения, которые он пытался совместить или объединить.

Первое. Предмет изучения диалектической логики есть форма мысли. Это — от традиционной формальной логики. Вместе с тем эта форма есть способ или прием мысли. Затем он сюда вводил определение «связь абстракций», то есть как нечто статистическое, относящееся уже к готовому знанию, но тут же добавлял, что эта связь есть не что иное, как деятельность, и именно это обстоятельство фиксировалось в понятиях способ и прием, ибо, по его идее, способ и прием есть какие-то характеристики деятельности. Это шло от Декарта и его методологии.

Затем добавлялось, что вот эта форма, или связь абстракций, или деятельность, должна быть взята не сама по себе, не как формальная деятельность, а с точки зрения предметного содержания, и только характеристики всего этого — формы, связи абстракций, деятельности и прочего — с точки зрения предметного содержания и будут характеристиками логическими. Но тут же добавлялось: или онтологически изначально данным. Важным здесь было то, что есть нечто становящееся в процессе самого мышления, самого исследования. Значит, форма, или деятельность, берется с точки зрения предметного содержания, а само предметное содержание есть не что иное, как создаваемое этой деятельностью, или формой, и поэтому оно само должно быть взято с точки зрения характеристик этой деятельности, связи абстракций, или форм.

Мы уже обсуждали эту бесспорно «мистическую» точку зрения, и я старался, во всяком случае, провести ту мысль, что ее истинное значение заключается совсем не в позитивном решении вопроса, не в каком-то новом расчленении, а в отрицании всех существовавших до того частичных точек зрения. И собственно значение этого определения нужно искать в таком понимании вопроса.

Мне представляется, что здесь ситуация такая же, как в случае определения электрона как частицы и волны. Мы действительно не можем совместить эти два определения — непрерывное и прерывное, не нарушая всего нашего предшествующего опыта и всей логики понятий. Но мы тем не менее пытаемся это сделать — совместить. Но все это стремление — это действительно неверная точка зрения, а правильным и верным был бы отказ от тех исходных расчленений, которые привели к таким результатам и к необходимости такого синтеза. Точно так же мне представляется бесспорным, что все приведенные в определении Зиновьева характеристики нельзя совместить вместе, если мы будем исходить из традиционных понятий, то есть, по существу, здесь ставится задача произвести новое расчленение.

Теперь, оставив на некоторое время в стороне вопрос о том, как сам Зиновьев в дальнейшем своем движении справился с этой задачей, я хотел бы сразу сказать, что мне представляется, что мы этой задачи не решили. Хотя мы пошли по правильному пути, то есть мы попытались дать новое расчленение, в котором все эти моменты выступали бы как разное и по-разному бы определялись, а с другой стороны, выступали бы как разные моменты, или стороны, единого структурного целого. И введение этой двухплоскостной схемы (см. рис. 16 в лекции третьей «Структура науки логики» главы «Методы исследования мышления». — Ред.) как единой структуры было по-своему решением какого-то одного из этих вопросов. [В этой схеме] форма и содержание выступали, с одной стороны, как разное, а с другой стороны, лишь как стороны единого целого.

Но основной и кардинальной для нас оказалась проблема соотношения продукта и деятельности, или более расчлененно: соотношение между содержанием, формой и деятельностью. При