Женщины Великой Отечественной войны - Нина Константиновна Петрова

Приезжайте. Я тоже “за”. Правда, у нас нет своей квартиры (снимаем угол), но мы договорились с хозяйкой.

До скорой встречи в Донбассе».

Весной 1945 года отец привез Альберта. Вызвали и меня с института. Когда я вошла в дом, ко мне донеся веселый разговор с нашей комнаты. Больше всех слышно было голос Альберта. Он смеялся весело, беззаботно, как ребенок. Смех без причины – самый прекрасный в мире, так, кажется, сказал Тургенев. А я не знаю сама, отчего я забилась в угол на кухне и не могла двинуться с места.

– Полина, иди сюда, – позвала хозяйка.

– Я сейчас… – И меня почему-то всю бросило в дрожь. Перед глазами всплыла потрясающая картина в поезде: молодой парень с обрубками рук и слепой…

– Да заходи же, Полина, – настойчиво звал Альберт, – надо же знакомиться.

Я несмело переступила порог.

– Здравствуйте. – Мы подали друг другу руки.

– А знаете, Полина… – Альберт снова весело рассмеялся. – Я вашего отца не таким представлял, думал, что он с большой черной бородой, как тогда на картинах рисовали украинцев. А он приехал чисто выбритый, как все мужчины…

– А вы похожи на Салавата Юлаева. Серьезно. – Я тоже рассмеялась.

Так произошло личное знакомство с майором Степановым.

Это был обаятельный молодой человек, среднего роста, атлетического сложения, очень живой, с лукавинкой в искрящихся глазах. Такой, не задумываясь, пойдет в огонь и в воду. Ходил Альберт на протезах, с двумя палочками, ноги были ампутированы выше колен (культи не более 30–35 сантиметров). Другой бы, мне кажется, и на таких громоздких протезах не ступил бы ни шагу, но Альберт был хорошим физкультурником, и это очень помогло ему.

Я видела, как он шел первый раз в военкомат. Он был так возбужден, сияющий, что мы все загляделись, и форма военная очень шла. Идти по немощеной, ухабистой улице было тяжело, на лбу выступила испарина, он время от времени останавливался передохнуть. И снова шел, шел после стольких мучительных раздумий «жить или не жить» (после операции он в горячке хотел выброситься из окна). В военкомате да и вообще в нашем городке Альберта хороши приняли, оказали материальную помощь, дали квартиру.

Вскоре Альберт женился на красивой девушке, у них родился сын, говорят, очень похож на папу, с такой же копной кудрявых волос.

* * *

Весной 1946 года после окончания института я уехала на работу в одну из западных областей Украины. Через год или два (сейчас не припомню) сестра сообщила, что Альберт трагически погиб (попал в автомобильную катастрофу). Перед смертью он то и дело твердил «мои бедные девочки, бедные девочки». Где-то у него была семья. Но как случилось, что в самый критический момент своей жизни Альберт остался одинок, я до сих пор не знаю.

Прошли годы, страна залечила раны, нанесенные войной, на месте руин выросли новые города, заводы, школы. Но есть раны, которые зияют всю жизнь, – раны сердца, нанесенные утратой близких.

P.S. Если это будет интересно для ваших читателей, прошу подписать «Полина Т.», не указывая ничего больше. Простите за корявый слог, давно не писала по-русски.

Анисимова П.Ф.

г. Станислав.

19 июня 1961 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 2. Л. 66–68 об.

№ 209

Кусочек ленинградского хлеба

Когда бывшие воины начинают о чем-нибудь вспоминать, то всегда их память вновь и вновь возвращается к жестокому времени – войне. Их воспоминаниям нет ни конца, ни края. Слишком все памятно и слишком горьки воспоминания о прошедшем.

Вся война в моем сознании отпечаталась одним очень длинным и очень тяжелым днем. И хотя в годы войны были свои солдатские радости, но впечатление о бесконечности единого, сурового, обожженного пламенем дня осталось на всю жизнь.

И все же есть в моей памяти один особый день. Вернее, не день, а ночь. Январская ночь 1942 года.

Ленинград…

Блокада…

Мне было поручено доставить пакет в одно из подразделений нашего танкового полка. Подразделение находилось в районе Политехнического института.

Я медленно брел по неутоптанному снегу большого пустыря, от Большой Спасской направляясь к сосновой рощице, вплотную прилегающей к институту. Мой путь проходил через эту рощицу. Путь казался очень длинным, хотя мною было пройдено, быть может, всего 200–300 метров.

Подойдя к рощице, я свернул вправо и побрел в нужном направлении.

Была ночь. Ранняя, черная, без огней, военная ночь Ленинграда. В двух шагах от себя с трудом различались стволы деревьев. Даже снег не ослаблял ощущение нависшей тьмы, а может быть, он-то и подчеркивал ее.

Вдруг совсем рядом раздался голос, очевидно, пожилой женщины:

– Товарищ боец…

Я остановился.

Из тьмы вышла во что-то закутанная человеческая фигура.

– Товарищ боец… Возьмите кусок хлеба… Съешьте.

Я не помню, поблагодарил ли я не известную мне женщину, которая ушла, как будто растворилась в ночном мраке.

Я долго стоял на месте, не зная, что мне делать с этим куском хлеба. Есть его или не есть? Друг его вложил мне в руку или враг? А что, если хлеб отравлен?

Нет, враг не может вложить в руку кусок черствого, пахнущего жизнью, пополам с дурандой блокадного хлеба.

Враг сбрасывает на город листовки, зажигательные и фугасные бомбы. Враг сеет смерть.

А хлеб дарует людям жизнь.

И я съел этот кусок хлеба.

Кто та женщина, которая, не требуя благодарности, вложила в руку солдата блокадного Ленинграда кусок хлеба? Жива ли она? Или погибла от вражеской бомбежки? А может, умерла от голода, отдав последний кусок хлеба защитнику города?

Ничего не зная о судьбе той женщины, иногда бывая в Ленинграде, я внимательно всматриваюсь в лица пожилых женщин и старушек. И в каждой из них мне чудится Она. И у всех у них есть общее?

Они – матери. Они рождающие и оберегающие жизнь. Они люди, любящие людей. И нам, своим сыновьям, в годы войны, и сегодня, они настойчиво говорят:

«Люди, любите людей».

Астапов В.П.

г. Грозный.

10 марта 1965 г.

Ф. М-98.Оп. 3. Д. 3. Л. 86–86 об.

№ 210

Комсомольская березка

1941 год. Август месяц. Гомельская область. Солнце нещадно палит, душно.

Воздух наполнен гарью, горят леса и хлеба, рвутся немецкие бомбы. Наши войска отходят на новые рубежи. Наш полевой госпиталь № 86 получил приказ срочно изменить дислокацию. Раненые все эвакуированы в тыл. Палатки свернуты, имущество и мединструменты упакованы. Тесно размещен персонал по машинам, с минуты на минуту ждем команды двигаться. В эти последние минуты из молодого ельника выносит солдат на своих плечах раненого бойца. Ранение было осколочное в череп, ранение было смертельным. Жизнь молодого бойца рассчитана по минутам. Тогда комсомолки, девушки-медсестры берут на руки своего фронтового друга, раненого комсомольца и так ехали 40 километров, в пути жизнь молодого комсомольца оборвалась на руках своих товарищей. На новом месте полевой госпиталь развернулся на опушке соснового бора, на переднем крае которого стояла единственная молодая березка, как будто случайно кем-то посаженная.

Под этой березкой и похоронили комсомольцы своего друга. На березке появилась дощечка с надписью: «Здесь похоронен советский воин комсомолец, отдавший жизнь за независимость нашей родины: смерть немецким оккупантам».

Перед похоронами у молодого бойца из левого кармашка гимнастерки был извлечен еще совсем новый комсомольский билет, выданный Гранворонским комитетом комсомола, и часы, которые еще не остановились, как будто отбивали ритм сердца погибшего друга.

Случайное совпадение: при отступлении фронтовые дороги нас привели в село Гранворон. Время было напряженным, в пути считалась каждая минута, но все же две девушки-комсомолки соскочили на ходу с машины, быстро разыскали родителей погибшего комсомольца, вручили мне его комсомольский билет и часы. Подробно описали, где похоронен их сын, напомнили о молодой березке.

Такой душевной теплотой были наполнены комсомольские сердца на фронтах Отечественной войны.

Балютин А.И.

г. Москва.

26 апреля 1965 г.

Ф. М-98. Оп. 3. Д. 4. Л. 129–130 об.

№ 211

У костра

Вторые сутки моросил всепроницающий, почти осенний дождь. Одежда на нас промокла до нитки. Отрезанные во время очередного